Рубрика: Творчество наших земляков

Наши казачьи седла к самолучшим причисляются. Уж сколько всяких умельцев по свету упряжь для верховой езды мастерят, да все ж далече им до наших. К слову сказать, русский богач, свое как ни ладно, а на чужое зарится. Повыписывали баре иноземных седельников, а своих в черном теле держали: что, мол, проку в крепостном, с ним разговор вести без дубинки не положено.

Живал в те времена у помещика Шибалова седельник – самоучка Андрей, по фамилии Сыцылин. Тот Шибалов иностранных мастеров на прокорм не брал, и не потому, что умен был, а от лишнего расходу уклонялся. А он из местных скряг в Новосергиевке наипервейшим слыл. Бывало, лучше добро сгноит, чем на грошик продешевит. И от такого раденья у него хозяйство из году в годстановилось хуже. А на этот раз жадность ему на руку вышла. Выиграл он за седло на скачках большую деньгу и почет возымел. И все через Андрея Сыцылина, который самых первостатейных заморских мастеров своим изделием переплюнул. Да и тягался – то он самим барином Андреем ВасиличемЧернышовым, или попросту Чернышом, как его в народе кликали.

Видишь ли, тогда чернышовские земли по соседству с щибаловскими лежали, да только Шибалову до Чернышова – как до неба. У Черныша хозяйство на чужеземный манер велось и в большом порядке содержалось. А по коннозаводскому делу он тем паче в округе громкую славу возымел.

А тут приведись перед войной с турками смотру на лучшую конскую упряжь быть. Оренбургские-то знатоки по конному делу в ту пору другого разговора не имели, как только о чернышовских рысаках и седлах его аглицкого мастера. Хоть и называли того мастера, ровно собаку, Бобкой, и с виду таков, почитай, что на зависть иной тесине: ни живота в нем, ни других округлостей, какие бог человеку для всяких надобностей вылепил, – а вот поди ж, была эта заокеанская сухотина к талалному делу приспособлена: седла прямо на загляденье делал. И не только при езде они очень удобные, но и красоту поделке наведет, что не всякой бабе дано такой узор бисером уложить. Где уж людям докумекать, что Чернышу на смотрах конфуз, выйдет, коль о Бобке слава большаком шагала. Да и поставил себя этот Черныш надежно: за что ни возьмется, полисьи в дело вгрызается, зато наипервейшим везде и значился. Бывало, идет аля там беседу какую зачнет, так держится, будто о других замараться боится.

Хорош был Черныш, плох ли, а какие богатеи к нему на поклон ездили, то супротив даже словечком не проговаривались. А перед смотром и вовсе на похвалы расщедрились. Чуют, что Черныш к царскому корыту вот-вот коготком прицепится.

– Уж кому, как не вам, Андрей Василич, милость монаршыо получить! Считайте, что и орденок-то Ваш, и деньжишкам немалым местечко сготовьте, – певали ему во все уши.

А он, хоть и знает лись повадки своих дружков-приятелей, все ж слушает в свое удовольствие и отвечает чуть ли уж не в сотый раз: дескать, царевой награде рад. коли случится, и за царя-батюшку жизни не жаль положить, а по линии седел и наперед стараться будет.

А на смотру-то люду собралось со всех краев. Восседает Черныш па видном месте и сияет, как серебряна монета, а к нему и Бобка присоседился. Что одет, что форсу в нем, – незнамши, так за важную птицу почесть можно. Бельмами совиныымипучеглазит, да все поверх голов. А наш народ-то простецкий, кому охота была, обсмотрел того жердяя Бобку co всехсторон.

– Ишь сидит, ровно оглоблю сглотнул, чучело аглицкое, -балагурили люди.

– Гляди, гляди, как он за штаны-то свон тревожится: не в добрый час двинешься, а на них смятинка ляжет.

– Он, бабоньки, на людей-то и смотреть не желает, a трескать все ж к нам приволочился: видать, русские щи-то ихнему тонкому нутру пользительней, коль от своих харчей бежит.

– Через седла свой гонор возымел.

– Дали бы нашему умельцу приволье да сытое житье, онне токмо седла, дворцов до самых звезд понастроил бы.

Тут колокол забазанил: смотр начинается. От каждого завода по два рысака полагалось. Коль один из строя выйдет, другой – на замену. А второй оплошает, – считай, что проиграл.

Черныш важно поглаживает свое брюшко, вроде ему и инте. ресу до того нет, как один по одному других заводов рысаки из игры выходят. Уж, почитай, все по второму коню выпустили, а с его завода все еще первого по разным препятствиям пытают.

И Чернышова всяк превозносит, коннозаводское его дело хвалит да на Бобку того с почтением поглядывает: хоть и чужак, а в ремесле-то разбирается. Второпях-то сразу и не приметили, что, помимо чернышовского, еще один рысак без смены скачет и все препятствия с такой легкостыо одолевает, будто играется. Поначалу решили, что Черныш сразу двух скакунов выпустил. Ан нет, второй рысак стоит на привязи. А сам-то Андрей Васильевич белее снега сделался и кожа на лице, будто старая тряпка на ветряке, а в толпе уж и слушок пошел, что-де жеребец-то негаданный не чей иной, как шибаловский.

Шибалов тут же сидел на укромном местечке, посеред незнатных да небогатых. Вот и продвинулись к нему наипаче те, кто по конской части власть имел, да и на любопытства тож народу понатискалось, и давай его выспрашивать о рысаке. Кому надо, в книжечку записывал, что и как. Вот и о седле разговор защел, тут и об Андрее Сыцылине хозяин упомянул. Глядь-поглядь, а мастера поблизости-то нет.

– Чай, не холопье это дело– рядом с барином сидеть, вразумия дотошных Шибалов, – На задворках ему место,там поищите, коли кому охота дворовую дубину лицезреть.

И вот тут – то и произошло несусветное. Чернышевский скакун подломился, истошно заржал – и на дыбы. А наездник, видно, сила его коняга. Заарканили её, да уж многие и до того приметили, что седло раскололось и в спину скачущей кобыле острием врезалось.

– Выводи запасную! – закричали конюхам.

Но Чернышов умен был, вдругорядь не захотел посрамиться, приказал скакунов домой гнать и сам тою же минутой уехал.

Шибалову премия и вышла, и медаль ему адли. Но Черныш все ж его потом облапошил. Поначалу торговал Сыцылина; да Шибалов уперся – ни в какую. Черныш уж целый косяк всякой живности давал до мастерового Андрея в лесочке у Черной горы и там, вроде по ошибке, заряд по нему пульнул. Куда барин метил, он сам только про то знал, а на деле в глаза Андрею угодил. Один глаз мастер потерял, а другой-то еле видеть стал. Тут и подкатился Черныш опять к Шибалову: так мол и так, виноват, но готов вину искупить.

Шибалов, недолго думая, запродал ему калеку Андрюху со всей семьей. Чернышу только одно того и надо. На меньшого Сыцылина думку возымел. И не прогадал: яблоко от яблоньки недалече катится. Сынок-то в отца удался, стал в короткое время нипервейшим седельником.

Чернышу та история на пользу пошла: у него дело-то еще пуще заспорилось.

А было это так. Посля того конфузу англицкого Бобки сменилось у Черныша много всяких мастеров, но резону все нет и нет.

А в народе поговаривали, что слепой седельник родного сына-малодетку своему ремеслу поучает, и не без результату. Смышленыш-то весь в родителя вымахал.

Продолжение в следующем номере…

Николай Цибизов, село Илек

 

 

На 6 странице 20 номера газеты «Урал» 30 мая 2025 года опубликован материал о демобилизованном бойце специальной военной операции Виталии Секретеве. Его дочь, Эвелина, под руководством учителя по русскому языку и литературе Илекской школы №1 Веры Манзуллиной представила на конкурс «Герой нашего времени» сочинение, в котором описывает, с какими переживаниями и трудностями сталкиваются не только военные, но и их семьи.

Обычный день. Папа был еще на работе. Мы приехали домой с рынка и принялись раскладывать продукты, как вдруг услышали стук в дверь. Это были люди в форме.

– Здесь проживает В.Н. Секретёв? – спросил один из них.

Получив утвердительный ответ, он вручил маме небольшой белый листок.

Сразу  после  возвращения со смены папа отправился в военкомат. Там ему объявили дату отправки, сказали,  что нужно взять с собой и дали несколько дней на сборы.

26.10.2022. 9:00. Папа с нами прощался как в последний раз…

Мобилизованный папа проходил боевое слаживание под Оренбургом около двух месяцев. Потом дали приказ, что пришло время собираться и ехать дальше.

19.01.2023.  Мы встретились снова. Папа прощался с нами, ему было и грустно, и даже страшно, но он не подавал виду.

Спустя 5 суток папа прибыл в Таганрог, откуда в последующем вместе с товарищами они отправились в ДНР. Пока они пересекали границу, им передали, что сенсорные телефоны запрещены. У моего отца был с собой кнопочный, но он отключил его на всякий случай.

Утро. 6:00. Они прибыли. Их расселили в недостроенном трёхэтажном здании. Оно было мрачным, и это добавляло еще больше тревоги.

Раздумывать и грустить не было времени, все занимались своими делами: кто-то обустраивался, кто-то готовил, носили дрова, топили печь, осматривались.

Первый выход. Марьинка. Были штурмовиками, спустя несколько дней вернулись обратно. А там уже командир предложил подписать контакт. Поразмышляв вместе с товарищами, они решились и подписали его. Сроком на один  год.

Через две недели их перенаправили. Перевели  в «зеленую зону», где папа и продолжил дальнейшую службу. Они обустраивались в заброшенных домах местных жителей.

Март. Приближался папин день рождения. Он позвонил маме, и во время разговора они решили, что она поедет к нему вместе с женой командира. Мама пересекла границу.  Наконец- то, долгожданная встреча! Они снова почувствовали себя счастливыми …

10 мая. Папа пошел собираться к выезду на позиции, они отправились. Проехали они более 70 километров и прибыли на назначенное место. Это был обыкновенный гараж, внутри которого были коробки. На них они и спали. Ночью они стояли на посту, вдруг по рации сообщили координаты, по которым нужно было сделать наводку. Первый снаряд. Выстрел. Мимо. Второй. Рядом. Третий… и так около восьми выстрелов. На десятом им сообщили, что цель повержена.

4:00.  Уставшие, решили отдохнуть. Вдруг  снова  вызов по рации, им передали новые координаты. Они сразу же подскочили и начали наводить, спустя час по рации сообщили, что цель повержена и можно складываться.

В ту ночь мама практически не спала,  было непонятное чувство беспокойства, оно всю ночь мучило её. Днем у неё разболелись ноги, а чувство тревоги никак не хотело отступать. Папа должен был позвонить 12 числа, но мы так и не дождались от него никаких вестей. Мама все больше переживала.  Не получив никаких известий  и 13 числа, она  стала  звонить командиру, но он тоже пока ничего не знал. Дни тянулись долго и мучительно… Моё сердце сжалось…

Раздался долгожданный звонок.

– Группа попала под обстрел, – услышали мы в трубке.

Позже позвонил  командир и сказал, что на них упали снаряды.

Бахмут. 5:00. Когда сказали собираться, наступила резкая тишина, снова послышались выстрелы… Совсем недалеко от них упал снаряд, все сразу легли на землю. Услышали второй выстрел. Все ринулись бежать. Папа бежал вместе с его товарищем Иваном, прямо за их спинами упал снаряд.

«Я бежал, моей целью было спастись, ко мне пришло осознание, что дальше я уже не могу бежать, осколки пронзили мои ноги, мою правую руку выбило. Я полз, просто полз, я полз с помощью левой руки. Я прополз до высокой травы»…(из рассказов отца).

В это время по рации сообщили о случившемся соседним отрядам. На помощь сразу выехали. Очень скоро они были уже на месте и погрузили всех. Папу с его товарищами разместили в подвале цементного завода. Там папе вкололи обезболивающее, перевязали и оказали первую помощь.

Позже за ними приехали, чтобы забрать и  отвезти в госпиталь. Папа все это время был в сознании. В госпитале его сразу же отправили на операционный стол, надели маску, ввели наркоз. Ему вытащили осколки. Папа проснулся уже в другом госпитале. Ему было тяжело дышать, он не мог говорить,  его легкие были сжаты. В палате, где он лежал, были те, кто звонил родственникам и семье. Папа очень хотел позвонить нам,  но не мог… он просто не мог разговаривать.

Мы не находили себе места, не получая никаких новостей ни от кого.  Было не просто трудно, было очень тяжело и страшно. Мама не могла  спать, мы не знали, что происходило с папой…

В выходной день мы поехали с мамой к бабушке. Ехали молча… Неожиданно обе вздрогнули  от телефонного звонка. Мама взяла трубку и расплакалась, оттуда звучал знакомый голос, голос папы: «Я живой, все нормально!» Папе все еще было тяжело и дышать, и говорить. Мама сказала, что любит папу, и они попрощались.

После того случая прошло достаточно времени, папу переводили из госпиталя в госпиталь,  а позже ему разрешили приехать на два месяца домой. Мы были очень рады видеть папу дома, но два месяца пронеслись слишком быстро. Он  поехал вновь на службу, но уже не за границу, а в город Мурманск, где получил увольнение. Папа вернулся домой…

«Чудо происходит лишь тогда, когда ты совсем отчаялся»   (В.Н.Секретёв). 

Эвелина Абидова.

 

Окончание. Начало в №14 от 18 апреля 2025 года

…Сразу же после того, как он узнал о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз, Христя всеми фибрами своей души хотел попасть на фронт и защищать свою Родину. Немец по национальности, он не чувствовал в своей душе никакого родства с напавшими на его страну фашистами.

В сердце юноши не было ни грамма сомнений в правоте своих устремлений. Так уж был воспитан своей матерью, которая ему, как и другим детям рассказывала о величии СССР, замыслов и дел товарища Сталина и коммунистической партии, думающих и заботящихся о советском народе.

Христя несколько не сомневался в правоте своего народа на защиту. Мало того, в его сердце копилась злость и ярость, росло страстное желание мести фашистским оккупантам, шагающим по советской земле.

Каким бы наивным ни был придуманный Христей план, но он сработал. В военкомате не особо проверяли соответствие документов владельцу, а вернее сказать и вовсе не проверяли, не мудрствуя лукаво, видимо, рассуждали так — главное выполнить план призыва.

И уже к вечеру этого дня Юрий вместе с другими мужчинами и парнями погрузился в вагоны-теплушки, и поезд помчался навстречу фронту. Из Христиана получился хороший солдат. За все время войны Юрий Николаевич Широков — а именно на это имя были выписаны все документы — был дважды ранен и легко контужен, награжден орденом Славы, медалью «За отвагу», «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.

Орденa и медали на фронте давались по заслугам. Свою солдатскую «Славу» Христя получил под Сталинградом, а вернее за взятие железнодорожной станции Калач. Их батальон одну за другой отражал контратаки немецкого пехотного батальона. В одном из боев Христя на глазах командира роты умело поразил несколько солдат, автоматными очередями не позволил в своем секторе продвинуться атакующим вперед. Командир увидел, как мастерски воюет солдат. И после окончания боя сразу же написал представление на Христю, в котором просил наградить его орденом Славы. А через несколько дней, когда батальон вывели для отдыха и пополнения из окопов в ближайшую деревушку, приехал сюда комдив — суровый на вид полковник.

Батальон был построен. Полковник рублеными фразами поблагодарил солдат и офицеров за храбрость и мужество и вручил награды. Христю он лично приколол новенький орден Славы.

В мае сорок пятого года его 317-й пехотный полк в составе дивизии был погружен в эшелон и отправлен на восток страны. И надо же тому случиться, что в Свердловске, в поисках кипятка он нос к носу столкнулся с конвоиром, сопровождавшим его под конвоем из Орска в Свердловск. Именно у него из-под носа семнадцатилетний Христя и ушел через заборный лаз.

Конвой был осужден, потом в составе штрафного батальона отправлен на фронт. Свою судимость он мог смыть только кровью. И она пролилась. В самом начале боев штрафбат был буквально выкошен кинжальным огнем немецких пулеметов. Конвой был ранен в обе ноги, попал в госпиталь, где обе конечности до колен ему ампутировали.

Христя и не обратил внимания на калеку, который на тележке сидел в стороне от бойлерной. А тот, узнав в мужественном солдате Христю, не подал вида. Проследив, в какую сторону пойдет боец, калека застучал по перрону двумя маленькими уточками и покатил свое сиденье в сторону военной комендатуры.

Христя едва успел запрыгнуть в теплушку, и воинский эшелон тронулся в путь. Он и не почувствовал, какая угроза нависла над ним.

К сообщению калеки-конвоира в комендатуре отнеслись серьезно, его еще и еще раз допросили сначала заместитель коменданта, потом сам комендант, наконец, какой-то подъехавший в гражданском, но с военной выправкой человек. Тот был особенно дотошным. Почти три часа кряду дознаватель задавал вопросы бывшему конвоиру. Только потом его отпустили и предупредили держать язык за зубами.

В октябре сорок пятого Христю арестовали.

Около трех часов ночи к койке, где он спал, подошел дневальный по роте и прошептал: Мецлер, подъем! Христя сосчитал и машинально начал одеваться. Быстро натянув бриджи и гимнастерку, увидел в проходе между койками незнакомых бойцов с автоматами наизготовку и майора с пистолетом в руке. Только тогда он понял, какую оплошность сотворил, откликнувшись на свою настоящую фамилию.

И опять был суд. И опять дали двадцать пять лет. И опять отправили в Свердловск. Но уже позаботились, чтобы повторный побег он не совершил.

В семидесятом году Християн Яковлевич Мецлер он же Юрий Николаевич Широков вышел на свободу. Приехав в Кумак, узнал, что мать его умерла в декабре 1969 года, всего лишь несколько месяцев не дождавшись возвращения сына.

Сходил к матери на могилку, поправил ее, посидел. И вечером этого же дня, поймав попутку, навсегда уехал из поселка, в котором на его судьбе был поставлен жирный крест.

Где он сейчас, бывший воин и заключенный, человек с трагической судьбой, прошедший через горнило войны и сталинских лагерей. Кто знает?

Пётр Лопатин

История эта началась поздним майским вечером далекого сорок первого года в поселке Кумак, что расположен на востоке Оренбуржья… Это сейчас Кумак превратился в тихую и сонную деревушку, в которой доживают свой век пенсионеры. А в сороковых жизнь здесь бурлила ключом. В шести шахтах добывался уголь. До двенадцати артелей искали и находили рудное золото. Рабочая сила — немцы Поволжья. Чтобы старательно работали и не пытались бежать, была учреждена военная комендатура во главе с полковником Лехманом — одышлым энкавэдэшником, охочим до вкусной еды, выпивки и женщин.

Конечно, на прииске существовало свое начальство — директор, главные геолог и инженер, механик. Но фактически хозяином и вершителем людских судеб поселка был Лехман. Он отвечал за выработку на шахтах, отгрузку угля, транспортировку добытого золота. Порядок в поселке, дисциплина — это и многое другое лежало на плечах тугого человека, весьма активного, энергичного и распорядительного.

Ответственность на него возлагалась огромная, он должен и обязан был обеспечить бесперебойный рабочий ритм девяти тысяч шахтеров, старателей, ремонтников и нормальный жизненный ритм тридцати тысячного поселка. Для этого ему был придан батальон внутренних войск почти из 500 человек и большие полномочия. В любом ЧП Лехман был главным следователем, судьей и едва ли не богом для всех жителей поселка.

Его боялись, ему поклонялись, его почитали и ненавидели. Одного имени Лехмана было достаточно для того, чтобы поставить на место любого маленького начальника, строгого мастера или кондуктора. Лехман был грозой для всего поселка.

Про его цинизм, жестокость и неумолимость ходили в поселке легенды. Да и не легендами были те рассказы шепотом знающих людей, которые сами нередко были свидетелями изуверств, творимых энкавэдэшником и его подручными.

Ранней весной, когда еще не успел стать снег, приехала в Кумак тридцати- шестилетняя преподавательница немецкого языка Минна Христианoвнa Креймер с сыном Христей, Христианом. В свои семнадцать лет Христя был невысоким, но широкоплечим парнем с улыбчивым лицом и копной белокурых волос.

Минна Христианoвнa получила направление на работу в местную среднюю школу вести немецкий язык. А Христя, носивший отцовскую фамилию Мецлер, немного погодя устроился на работу в шахту №6.

На самом краю Кумакa обосновались они на жительство в небольшой мазанке, любовно сданной пожилой четою. Минна вместе с хозяйкой чисто побелила ее изнутри и снаружи, утрамбовала и замазала глиной пол. Христя помог хозяйке отремонтировать печку, поправил немудреную ограду вокруг хатки. А когда подсохла земля, перекопал огород, наделал гряд, которые всем необходимым засадила его мать.

Вскоре на грядках зазеленела лук, распустилась огуречная рассада. Словом, жизнь у приезжих начала налаживаться. Все бы хорошо, да вот беда: положил на Минну свой хищный глаз комендант Лехман. Увидел как-то ее по дороге в школу — стройную и обаятельную белокурую немку — поинтересовался у охраны — кто такая? Сопровождавший Лехмана лейтенант НКВД Голомазый только неопределенно пожал плечами и тут же за незнание получил нагоняй от своего весёлого шефа, который завершился заданием: выяснить и доложить.

Через два часа Голомазый уже докладывал Лехману: учительница немецкого языка. Приехала из Саратовской области. Была замужем. Мужа мобилизовали в трудармию, где и умер от открытой формы туберкулеза. От брака остался сын, работает в шахте №6 ответчиком вагонеток. Живет на краю поселка в мазанке, которую ей сдали старики Эртели.

— Вот так-то, — удовлетворенно хрюкнул полковник. — А то, не могу знать, товарищ полковник. Ты все должен знать об этом поселке, больше чем я. Знать и докладывать. Понял?

— Так точно, товарищ полковник!

— То-то же…

Этот разговор Голомазого обязывал многому. Во всяком случае, он понял, что должен знать об учительнице как можно больше — ее благонадежность, часы работы, время, когда она дома остается одна.

Через некоторое время он знал расписание уроков немецкого языка в школе, время работы на шахте сына Христи. По месту старого жителя в городе Марксе Саратовской области был послан запрос о благонадежности Креймеров, на который был получен ответ: в поле зрения местный органов безопасности учительница не попадала. В школе характеризуется как хороший учитель. Политических тем в разговоре не поднимает и при малейшем намеке на политику сразу же прекращает общение.

Лехман опять удовлетворенно хрюкнул, когда Голомазый положил ему на стол шифровку, расписание занятий и график работы сына. И как-то глубокой ночью Лехман на машине отправился на окраину поселка. Шофер и Голомазый, догадывались, куда и зачем едут, однако же помалкивали.

Да и было отчего. Попасть Лехману в немилость, значит, поставить на себе крест. Сегодня ты шофер или адъютант, а завтра в штреке будешь вагонетку за собой таскать, уголь кайлом рубать.

Подъехали к домику.

— Голомазый, со мной. Ты остаешься в машине. — Лехман подождал, пока адъютант откроет дверцу и выбрался наружу. Осмотрелись. В доме светилось одно окошко. Через беленькую занавеску был виден силуэт учительницы склонившейся, видимо, над тетрадью.

— Кто там? — сразу же на стук в дверь откликнулась хозяйка.

— Открывайте, комендатура, — строго крикнул Голомазый.

Через несколько секунд дверь открылась.

Пригнув головы, энкавэдэшник перешагнули через порог.

— Мы должны произвести у вас обыск и личный досмотр, — заявил Лехман, проходя к столу. Сев на табурет, приказал Голомазому: начинайте лейтенант с личного досмотра.

— Я… я не могу так, — испуганно заговорила Минна. — Я не могу раздеваться при посторонних мужчинах.

— Ну ты, немецкая шлюха, оставь разговоры. Делайте, что приказано. — И не повышал голос Лехман, но тон его был угрожающим. — А то я сейчас заберу тебя и на ночь караул отдам. Тогда посмотрим, как ты не можешь раздеваться при чужих мужчинах.

— Помоги ей, лейтенант.

Одним движением Голомазый разорвал на женщине блузку, сорвал лифчик. А на попытку запахнуть на грудь разорванную одежду, ударил ее по голове. Женщина потеряла сознание и осела на пол.

Голомазый поднял ее с пола и положил на неразобранную дощатую кровать. Вопросительно глянул на полковника и шагнул за дверь.

Лехман затушил лампу и начал раздеваться…

Христе, как вышедшему на работу в ночную смену, не повезло. Еще не спустился с забоя, повредил руку. В пункте медицинской помощи проволочный разрез промыли, перебинтовали и сказали: иди, работай!

Но, спустившись в штрек и взявшись за вагонетку, почувствовал резкую боль. Сквозь бинт выступила кровь. Мастер принес какую-то тряпку, обмотал раненую руку поверх бинта, велел надеть рукавицы и кивнул: давай, работай!

Часа четыре Христа крепился. Вроде бы и боль притупилась. Но стала кружиться голова, общая слабость охватила все тело. Подогнулись ноги, и он мешком осел на землю. Перед глазами полпылли искры, затем яркие звезды и сознание его отключилось.

Он не знал, как его подняли из забоя. Пришел в себя на кушетке в приемной медпункта.

— Что со мной, — прошептал юноша.

— А ничего, молодой человек, — сквозь прокуренные усы проговорил фельдшер, перевязывая ему раненую руку. — Сейчас сделаю укол, и юноша пойдет домой. Завтра — на перевязку.

Через несколько минут Христя шагал домой. Он выбрал самый короткий путь, шел через дворики, переулки и узкие улочки и вышел к своему дому со стороны огорода. Понятно, что Голомазый с шофером, недалеко отъехавшие от дома и внимательно наблюдавшие за улицей, парня не увидели.

Еще подходя к дому, Христя почувствовал что-то неладное. Мать никогда рано не ложилась спать. А если ложилась, значит, болела. Вот и сейчас, не увидев в окне света от лампы, он ускорил шаг. Что-то случилось с матерью…

Войдя в дом и увидев, как мать на койке со всей силой сопротивляется Лехману, парень схватил правой здоровой рукой стоящую у печи котергу и со всей силой ударил полковника по голове. Лехман хрюкнул и всей тяжестью рухнул на мать.

Христя сдернул тяжелую тушу затихшего полковника на пол. Мать соскочила с кровати и закричала во весь голос.

— Что ты наделал, сынок? Тебя же за это посадят! Беги, мой дорогой, спасайся…

Но Христя стоял как вкопанный, схватив опять котергу. В такой позе и застал его Голомазый с пистолетом в руке, услышав крик учительницы и ворвавшись в дом.

Сам испытывающий удивленние лейтенант закричал: руки вверх! Стать лицом к стене! Затем, взглянув в дверь, крикнул шоферу:

— Старшина, ко мне!

Через минуту в доме был старшина. Он быстро и ловко связал руки матери и сына подвернувшейся бечевкой и под дулом пистолета повел их в машину.

Голомазый пытался привести в чувство полковника. Увы, тот не подавал признаков жизни. Тонко билась на руке ниточка пульса и только. Лейтенант кое-как взвалил полковника на плечо и понес его к машине.

Суд был скорый… Двадцать пять лет лагерей. Под расстрел мальчишку не подвели только лишь потому, что многим — очень многим! — досадил полковник в поселке и районе. Власть имущим — своими спесью, гонором и величайшей настырностью. Простым людям — своим беспределом и беззаконием. Чуть ли не весь Кумак был благодарен Христю за убийство Лехмана. Полковник наутро после случившегося умер в больнице, так и не придя в сознание.

Сразу после суда Христю под конвоем старшины и двух дежурных ефрейторов отправили по этапу на отсидку. Орск-Оренбург-Челябинск-Свердловск.

В столичном городе Урала свершилось чудо. Проходя в колонне из вагона до вереницы машины, куда должны были погрузить заключенных, Христя краем глаза увидел оторванную доску в заборе, ограждающему подъездные с плечистым белокурыми парнем. Тот стоял в толпе и слушал выступающих.

Став с ним рядом, Христя внимательно наблюдал за юношей, искоса бросая на него взгляд. Парень же сопел и вздыхал, и было видно, что объявленная всеобщая мобилизация мужчин на фронт ему совсем не по нутру.

— Не хочешь на службу, а?

Христя задал этот вопрос не случайно. У него уже сложился план действий на будущее.

—Откуда знаешь? — удивился парень.

— Вижу, как ты вздыхаешь!

— И, правда, не хочу. Через неделю свадьба. Невеста у меня хорошая, жалко терять.

— А ты не теряй, — загадочно сказал Христя.

— Да как это сделать?

— Хочешь, могу помочь…

— Хочу!

Парни свой разговор продолжили уже после митинга, удалившись в укромное место.

Юра Широков получил повестку из военкомата и должен был явиться туда завтра утром. Христя ему предложил: давай мне все твои документы, я вместо тебя поеду на фронт.

Сначала Юрий согласился, а потом, подумав, задал вопрос: а как же я? Как и чем объясню все это.

— Хм, и в самом деле, — задумался Христя.

Но вскоре парни нашли выход. И он виделся им таким. Христя с документами Юрия завтра идет в военкомат. Отправка будущих солдат на фронт проводится почти ежедневно. И ему надо как можно быстрее покинуть в составе воинского эшелона Ташкент. А там — служба, фронт. И он сумеет затеряться.

Юрий же через день-два должен вернуться в свое село (пригород Ташкента) и заявить о пропаже документов. Пока будет идти их оформление и прочее, он успеет жениться и потом уже идти на фронт.

Христя и сам себе боялся признаться, что предложенная им схема очень проста и будет моментально распознана любым думающим и проницательным человеком. Он тешил свою мысль одним — попасть на фронт. В армии он растворится среди себе подобных, потом пройдет время и о нем забудут те, кто, очевидно, его ищет и хочет найти.

Одновременно ему было жаль и Юрия, которому, скорее всего, достанется от властей. Но… Бог милует, и его новый дружок легко отделается. Христя, во всяком случае, очень уповал на это.

Бегу. Сзади меня вальяжной трусцой бежит майор Франц. Черт его знает, откуда у него такая фамилия? Может быть последствия наполеоновского нашествия на Москву в 1812 году? Во всяком случае, майора можно отнести к определённой породе. Высок, строен. Длинное лицо, аристократический разрез глаз и рта, длинный хищно изогнутый нос.

Одним словом француз. Приклеил ему эпсопольку и усы — мушкетёр его величества Людовика XIV.

– Шире шаг, — кричит Франц слегка спёртым голосом. Дыхание у него начинает учащаться, но, видимо, первым он хочет вымотать меня.

Вот хрен тебе, майор, злорадно думаю я. Не знает он, что я каждую неделю пробегаю тридцать км. По два в будние дни и по десять в субботу-воскресенье.

Бегом занимаюсь уже десять лет. Начинал с малого, еле пробежал два-три круга на стадионе. Это значит восемьсот двадцать метров. А началось всё с Сочи. Десять лет назад приехал туда на лечение с остеохондрозом…

Было у меня там время посмотреть на себя со стороны. Присмотрелся. Нет, нисколько себе не понравился. Решил за время курортного лечения слегка подтянуть мускулатуру. И с первого же утра вышел на беговую дорожку.

Увлёкся, понравилось. Легче стало дышать, скинул в весе, окрепла мускулатура. По приезде домой продолжил занятия. Вставал на час раньше и шёл на стадион. Благo, он в ста метрах от дома. Бег, шведская стенка, брусья, лазанье, перекладина, лестница для ходьбы на руках, пятидесятиметровый шест. Пока пробежишься, пройдёшь через все снаряды, домой возвращаешься в благословенном состоянии духа.

После этого по-философски спокойно стал переживать неудачи. А их было немало. Наверное, столько же, сколько было желающих поучить меня жизни. Да не думайте ничего, в советские времена это очень редко означало драку. Чаще было другое в ходу — подлянка в самом неожиданном месте.

Бывало, что и не ждешь удара никуда, а тут — на тебе. Да потом ещё по соплям, по соплям — помни, щенок и благодарю, что так легко обошлось.

Хотя, что тут легко. Как заместитель, всегда оставался за редактора во время его отпуска. Тут и ловил шишки, которые мне по дружбе подносили то коллеги-журналисты, стремящиеся к правдолюбству, а потом уходившие в кусты, и мне за них приходилось раскребать, то дружок из районного комитета партии, по подлости своей, всегда в изменении. С моими амбициями такая засада на пути была вообще опасной!

Да ладно, Бог с ними, друзьями и знакомым. Сейчас я бегу. Впереди, за пять километров — армейский полигон. На нем мы будем проводить основное время, пока находимся на курсах переподготовки офицеров запаса.

Я не сказал, что сейчас нахожусь на курсах и, значит, не капитан запаса, а курсант. Вообще-то сюда, в часть, я должен был приехать вчера вечером.

Но… вчера было застолье, проводы. Как-никак, уезжаю на целый месяц. А до Веселого из Михайловки — подать рукой. Тут еще шеф — на редакционной машине доедешь!

Доехал. Дорога полем 70 км. Успели затормознуть и похмелиться. Спиртным вообще-то не злоупотребляю, но здесь сам Бог велел.

Короче, бегать не легко. Километра два уже пробежали. На мне солдатские сапоги, кирзовые, совсем новые. Не набить бы мозоли. Уже как-никак, а двадцать годков их не носил. Но ничего, пока, во всяком случае.

А майор уже задыхается. Слышу, как дыхание у него сбивается и становится всё тяжелее. Говоришь, шире ногу… Ну давай.

Я прибавляю в темпе, ко мне приходит второе дыхание. С потом из меня выходят последние капли спиртного. Я чувствую, как мои мышцы становятся эластичными и упругими. Тело приходит уверенность, та самая, которая приходит ко мне на стадионе после 7-8 круга. Шаг становится шире, сапоги уже сами тянут меня вперед, стоит только оторвать ногу от земли.

Все, майор выдохся. Оглядываюсь назад, перестал слышать его тяжелое дыхание. Он стоит у обочины дороги, схватившись левой рукой за грудь.

Черт, как бы не было плохо!? Я возвращаюсь, останавливаюсь возле него, но майор рычит: вперед, на полигон!

Бегу. Представляю себе моих будущих сокурсников. Кажется, я буду среди них стариком. Ведь мне уже больше сорока… Посмотрим, ещё, кто из нас старик.

С каждым рывком вперед чувствую, как моё тело наполняет радостная сила. Да пошли вы все, меня радует бег, меня радует сила, которая полнит и полнит меня.

Вообще-то я человек в душе ленивый. И вряд ли бы выдержал десять лет ежедневных утренних прогулок: в мороз и слякоть, под ураганным ветром и проливным дождём. Точно, не выдержал бы, если бы каждое утро не приходило это ощущение силы, которая наполняла каждую клеточку моего тела. Она давала радость на весь день.

И вот бегу, лечу в свободном полете. Мне плевать сейчас на секретаря райкома Вишнина и военкама Фельданова, которые отправили меня на курсы, чтобы «сбить с меня спеца и гонор», как открытым текстом выразился, злорадно улыбаясь, мой райкомовский дружок. Месяц на курсах. Это мой месяц. Я буду бегать и шагать строевым шагом, я буду копать окопы и метко стрелять, я постараюсь дальше всех кинуть гранату и обязательно преодолею полосу препятствий. Я буду хорошим солдатом.

Потому что это интересно мне самому. Я жалею, что уже не молод и не могу стать кадровым военным. Но я постараюсь тряхнуть стариной на курсах.

Ибо знаю, вернусь, и всё опять начнётся сначала. Мне снова придётся подыскивать подходящие слова — нейтральные, обтекаемые, ничего не говорящие — чтобы писать о партийной жизни и советском строительстве. Буду писать так, чтобы мне не было придирок со стороны штатных и нештатных цензоров, и чтобы совесть моя была не так запачкана. Но это будет потом. А сейчас я добровольно, без команды майора Франца спешу на полигон. Я так надеюсь, что месяц жизни что-то изменит во мне, в моей душе, в моей жизни.

Ноги и руки, всё тело работает, как заведенный и хорошо отлаженный механизм. Глаза отмечают малейшее неудобные или препятствие, ноги и тело тут же четко на них реагируют. Автоматика. А потому мне не приходится напрягаться на ходу. И я думаю, вспоминаю, представляю. Ах, как было бы здорово, чтобы в моей жизни что-то изменилось. Но что я умею, кроме как писать статьи или преподавать историю. Я умею редактировать материал, могу сверстать газету, вычертить макет полосы и разворота.

Вот, пожалуй, и всё, что я могу. За спиной у меня 42 года жизни, жена, сын с дочерью, квартира, работа. Работа не пыльная, может быть и интересная со стороны, но отдел партийной жизни — это ещё тот отдел. Кто-то из нашей братии-журналистов высказался: за десять лет работы в отделе партийной жизни редакции журналиста надо награждать медалью “За отвагу”. Ибо нету в газете другого отдела, где бы не приходилось так извращаться, освещать работу бездельников — партийных секретарей, их комитетов и бюро.

Где под каждый успех приходилось подводить идеологическую основу: а добился этот коллектив бригады лучшего урожая потому, что его возглавляет коммунист.

Как будто бригадиру партийный билет заменил его опыт, старание, умение организовать работу, повести за собой людей. Да чепуха все это. Но попробуй воспротивиться.

И я опять вспомнил свои двенадцать выговоров — по одному на каждый год своего заместительства.

Причем вешали мне их всегда осенью — сентябре-октябре. Именно в это время редактор уходил в отпуск, никому не доверял, кроме меня выпуска районной газеты.

И каждый раз, приходя на месяц к власти, я пытался оживить газету. Именно на осень мои коллеги оставляли самые острые темы для разработки и публикации. И я беззаветно пускал в печать разоблачительные и обличающие статьи. Хотя, как без боязни. Страх холодным душем ложился мне на сердце каждый раз, как я ставил свою подпись: в печать!

Ибо знал, что завтра будут разборки, которые в конце месяца закончатся заседанием бюро райкома с моим присутствием и выносом мне выговора. Знал, что шеф — член бюро райкома на этот заседание будет вяло оправдывать меня, что-то говоря о чести журналиста, его мастерстве и прочем. Потом будет голосование за выносение мне выговора и пожелание редактору перевести меня в другой отдел, или же проводить из редакции совсем.

Но это только пожелание. Фальшивые, как сочувствующие улыбки потом, после бюро. Ибо каждый из голосующих хотел и ждал, чтобы о нем написал я — зам. редактора Васильев.

Позади раздается гудок, рядом со мной притормаживает командирский “УАЗик” и из задней двери выглядывает уже улыбающийся майор Франц.

– Садись, курсант, подвезем!

– Спасибо, товарищ майор, я уж как-нибудь сам, недалеко осталось…

– Как знаешь, курсант. – И “УАЗик”, фыркнув черным дымом, дернулся вперёд.

А я опять бегу. Бегу и не знаю, что после окончания курсов мне предложат работу в местном сельхозтехникуме, и я соглашусь возглавить его, сменив ушедшего на пенсию директора. А через два года напишу заявление и уйду оттуда по собственному желанию. А будет это уже в разгул перестройки и махровой демократии.

Не знаю о том, что в результате августовского ГКЧП девяностого первого года к власти придет опальный ныне Ельцин и начнется развал великой страны, за которую сегодня я горд. Как не знаю и того, что и сам-то я проведу ревизию ценностей, поддержу молодую демократию, хотя в личину демократы обличились бывшие парто- и комсомольцы, пожелавшие в мутной воде всеобщей стихии и разгула половить хорошую рыбку. И даже не мог себе представить, что они рыбку поймают, прибертут к рукам все богатства, а интеллигенция, вдохновившая и толкающая их к демократии, останется с большим носом…

Но сегодня я ничего об этом не знаю. Я просто бегу и наслаждаюсь силой и свободой, как жеребёнок-стрижунок, впервые попавший на летний луг.

Бегу…

Пётр Лопатин

 

 

 

 

 

 

 

В далекие времена жил вблизи поселка Алга один бала по имени Илек. Однажды Илек охотился у озера. И вдруг увидел огромного беркута – летит, а в лапах что-то блестящее и продолговатое несет. Бала тут же натянул тетиву лука, и стрела, подобно молнии, сразила хищника. Падая, тот обронил в волны свою ношу.

Вглядываясь, Илек увидел рыбу. Поплыла она к нему и заговорила голосом человека:

– Рахмет тебе, добрый бала! Ты меня от смерти спас.

Илек изумился: «Рыба, а говорит?! Не ослышался ли я?» И он стал глядеть по сторонам. А рыба его мысли угадала:

– Нет, бала, ты не ошибся, это я была у беркута в когтях.

– Да кто ты такая? – спросил удивленный Илек.

– Я дочь великого владыки Каспия. А за то, что ты спас мне жизнь, будешь отныне, бала, моим названым братом. Здесь, на чужбине, умру с тоски по родине.

– Как же ты в такую беду-то попала? Где твоя родина?

– Я жила в голубых покоях моего родного батюшки Каспия. Хороша моя безбрежная морская родина, вольны её могучие просторы. Каждый год заплывала я в гости к своему дяде Яику. Неохотно отпускал меня мой батюшка, все наказывал: будь осторожна. А я после долгой разлуки так обрадовалась встрече с Яиком, что забыла о наказе батюшки. Так я и попала в когти крылатого колдуна. Он по приказу старика Суховея выследил меня и выкрал. Но ты меня спас.

– А кто такие Каспий и Яик? И как можно их найти, чтобы спасти тебя, – расспрашивал бала.

– У тебя доброе сердце, брат. Но спасти меня очень трудно. Путь-дорогу к морю Каспию и реке Яику можно узнать у старых людей, а вот пробиться к ним не каждому дано.

– Я все сделаю чтобы помочь тебе!

– Коли ты вправду желаешь мне добра, никому не сказывай что видел меня. Но ты, я вижу, добрый, смелый и на слово верный. Иди домой, а как захочешь меня увидеть, то придешь и подашь голос: «Моя названая сестра, дочь моря Каспия» – и я тут же приплыву к тебе. А сейчас прощай. Мне еще надо залечить свои раны.

Рыба, шевельнув хвостом и оставив круги на воде, ушла в глубь озера.

А Илек с того дня потерял покой, стал спрашивать и выведывать у стариков, где находится Каспий и Яик. В поисках знающих людей Илек объезжал аулы и кочевья, пока не повстречался с одним аксакалом, который рассказал, что когда-то в молодости в разыгравшуюся бурю заплутался со своим скотом в степи и только через одно полнолуние увидел людей у большой реки с названием Яик.

– И сказывали мне, – продолжал старик, – что течет этот бурный Яик до самого моря Каспия. А если хочешь поглядеть на него, то иди вслед за солнцем от полудня до самого заката, и на пятый день пути осветит оно своими лучами седую реку.

Когда Илек подъехал к озеру, его охватило волнение перед встречей с таинственной кыз-балык. Но солнце сияло весело, радостно, и ветерок тихо и нежно шелестил молодые поросли камыша, куги и осоки, как бы подбадривая его.

– Я пришел к тебе, моя названа сестра, дочь моря Каспия! Произнес он эти слова – поверхность озера всколыхнулась и кыз-балык, высунув голову, ласково поприветствовала его:

– Сала-магалейкум, названый брат Илек. Вижу по твоему лицу, что ты чем-то встревожен.

– Как же мне не печалиться? Узнал я дорогу к реке Яик. Но ведь туда на добром коне езды не меньше пяти восходов солнца и все степью, а на пути говорят, нигде нет ни капельки воды. Мне ж без воды не переправить тебя на Родину!

– Ты прав, и я тебе говорила, что путь очень труден. Но вчера вечером утка-широконоска рассказывала, что мой дядя Яик поклялся спасти меня. Разгневанный, он грозит размыть песчаный берег Суховея и затопить его владения, чтобы вернуть меня домой. Да и мой ата послал мне на выручку доблестных воинов-тучи и ветры. Они обрушат страшные ливни. А тебе, добрый Илек, чтобы помочь им придется побороться с сыпучим драконом степей, чтобы собрать всю воду в единое русло и направить его навстречу моему дяде Яику.

Как услыхал Илек, что есть надежда спасти сестру-Осетру, сердце у него жаворонком взлетело к небу и затрепетало от радости. И он ответил ей: «Я на труд не ропщу, я сам его ищу».

– Хорошо ты сказал, а теперь за дело…

Илек уже несколько дней и ночей без сна и отдыха бился с темными силами, которые ему преграждали путь к Яику.

Султан степей Суховей, когда узнал, для какой цели неугомонный бала так усердствует, бросился на Илека вихрем.

Прибежала мать Илека и умоляла сына бежать, но Илек ласково обнял её и крикнул сквозь ветер:

– Я не могу бросить в беде названую сестру.

Последние слова сына мать не расслышала: слепящим огнем полыхнула молния и ударил такой гром, что земля содрогнулась, а с неба обрушился ливень. Илек с удесятеренной силой набросился на заклятого врага-сыпучего дракона, стал неистово бить, рвать и разбрасывать по сторонам его песчаное тело. Тем временем проливной дождь заполнил все низины и овраги водой, которая неудержимым потоком устремилась на помощь отважному Илеку.

Но Суховей не сдавался. Он, злобно хрипя, перемешался с паводком и стал оседать на прорытых богатырем Илеком скалистых перекатах, закрывая наглухо все выходы и входы. Тут пленница в изнеможении заметалась и вскричала о помощи. Разгневанный Яик услышал голос своей любимицы. В неистовстве он прорвал берег, неудержимо ринулся в степь и стал с рокочущим клокотанием вгрызаться в затвердевший хребет Суховея, пробиваясь к Илеку.

Не выдержал Суховей. Израненный, отступил в пустыню, но поклялся отомстить Илеку. Яик уже держал в своих водах прекрасную кыз-балык.

Илек стоял на берегу. Радостно ему было, что спас он любимую сестру, но горькая кручина от предстоящей разлуки с ней все сильнее сжимала его сердце.

По берегам реки, проложенной неутомимым балойИлеком, поселились люди. Но тут отдохнувший Суховей опять взялся за злое дело, стал засыпать реку песком и иссушать её.

Батыр Илек, позабыв про усталость, бросился в обмелевшее русло, чтобы не на жизнь, а на смерть схватится с врагом, но его окликнула названная сестра:

– Погоди, дорогой брат, торопливостью делу не поможешь, а только все испортишь. Я дам тебе бессмертную силу, и тогда ты сможешь одолеть султана Суховея.

– Скорей дай мне эту чудодейную силу, – радостно крикнул Илек.

После этих слов батыр почувствовал, как его подхватил мощный поток, и он отдал ему свою неутомимую волю и сердце.

С тех пор течет буйный Илек, беспрерывно борясь с темными силами Суховея.

Николай Цибизов, село Илек.