Наши казачьи седла к самолучшим причисляются. Уж сколько всяких умельцев по свету упряжь для верховой езды мастерят, да все ж далече им до наших. К слову сказать, русский богач, свое как ни ладно, а на чужое зарится. Повыписывали баре иноземных седельников, а своих в черном теле держали: что, мол, проку в крепостном, с ним разговор вести без дубинки не положено.
Живал в те времена у помещика Шибалова седельник – самоучка Андрей, по фамилии Сыцылин. Тот Шибалов иностранных мастеров на прокорм не брал, и не потому, что умен был, а от лишнего расходу уклонялся. А он из местных скряг в Новосергиевке наипервейшим слыл. Бывало, лучше добро сгноит, чем на грошик продешевит. И от такого раденья у него хозяйство из году в годстановилось хуже. А на этот раз жадность ему на руку вышла. Выиграл он за седло на скачках большую деньгу и почет возымел. И все через Андрея Сыцылина, который самых первостатейных заморских мастеров своим изделием переплюнул. Да и тягался – то он самим барином Андреем ВасиличемЧернышовым, или попросту Чернышом, как его в народе кликали.
Видишь ли, тогда чернышовские земли по соседству с щибаловскими лежали, да только Шибалову до Чернышова – как до неба. У Черныша хозяйство на чужеземный манер велось и в большом порядке содержалось. А по коннозаводскому делу он тем паче в округе громкую славу возымел.
А тут приведись перед войной с турками смотру на лучшую конскую упряжь быть. Оренбургские-то знатоки по конному делу в ту пору другого разговора не имели, как только о чернышовских рысаках и седлах его аглицкого мастера. Хоть и называли того мастера, ровно собаку, Бобкой, и с виду таков, почитай, что на зависть иной тесине: ни живота в нем, ни других округлостей, какие бог человеку для всяких надобностей вылепил, – а вот поди ж, была эта заокеанская сухотина к талалному делу приспособлена: седла прямо на загляденье делал. И не только при езде они очень удобные, но и красоту поделке наведет, что не всякой бабе дано такой узор бисером уложить. Где уж людям докумекать, что Чернышу на смотрах конфуз, выйдет, коль о Бобке слава большаком шагала. Да и поставил себя этот Черныш надежно: за что ни возьмется, полисьи в дело вгрызается, зато наипервейшим везде и значился. Бывало, идет аля там беседу какую зачнет, так держится, будто о других замараться боится.
Хорош был Черныш, плох ли, а какие богатеи к нему на поклон ездили, то супротив даже словечком не проговаривались. А перед смотром и вовсе на похвалы расщедрились. Чуют, что Черныш к царскому корыту вот-вот коготком прицепится.
– Уж кому, как не вам, Андрей Василич, милость монаршыо получить! Считайте, что и орденок-то Ваш, и деньжишкам немалым местечко сготовьте, – певали ему во все уши.
А он, хоть и знает лись повадки своих дружков-приятелей, все ж слушает в свое удовольствие и отвечает чуть ли уж не в сотый раз: дескать, царевой награде рад. коли случится, и за царя-батюшку жизни не жаль положить, а по линии седел и наперед стараться будет.
А на смотру-то люду собралось со всех краев. Восседает Черныш па видном месте и сияет, как серебряна монета, а к нему и Бобка присоседился. Что одет, что форсу в нем, – незнамши, так за важную птицу почесть можно. Бельмами совиныымипучеглазит, да все поверх голов. А наш народ-то простецкий, кому охота была, обсмотрел того жердяя Бобку co всехсторон.
– Ишь сидит, ровно оглоблю сглотнул, чучело аглицкое, -балагурили люди.
– Гляди, гляди, как он за штаны-то свон тревожится: не в добрый час двинешься, а на них смятинка ляжет.
– Он, бабоньки, на людей-то и смотреть не желает, a трескать все ж к нам приволочился: видать, русские щи-то ихнему тонкому нутру пользительней, коль от своих харчей бежит.
– Через седла свой гонор возымел.
– Дали бы нашему умельцу приволье да сытое житье, онне токмо седла, дворцов до самых звезд понастроил бы.
Тут колокол забазанил: смотр начинается. От каждого завода по два рысака полагалось. Коль один из строя выйдет, другой – на замену. А второй оплошает, – считай, что проиграл.
Черныш важно поглаживает свое брюшко, вроде ему и инте. ресу до того нет, как один по одному других заводов рысаки из игры выходят. Уж, почитай, все по второму коню выпустили, а с его завода все еще первого по разным препятствиям пытают.
И Чернышова всяк превозносит, коннозаводское его дело хвалит да на Бобку того с почтением поглядывает: хоть и чужак, а в ремесле-то разбирается. Второпях-то сразу и не приметили, что, помимо чернышовского, еще один рысак без смены скачет и все препятствия с такой легкостыо одолевает, будто играется. Поначалу решили, что Черныш сразу двух скакунов выпустил. Ан нет, второй рысак стоит на привязи. А сам-то Андрей Васильевич белее снега сделался и кожа на лице, будто старая тряпка на ветряке, а в толпе уж и слушок пошел, что-де жеребец-то негаданный не чей иной, как шибаловский.
Шибалов тут же сидел на укромном местечке, посеред незнатных да небогатых. Вот и продвинулись к нему наипаче те, кто по конской части власть имел, да и на любопытства тож народу понатискалось, и давай его выспрашивать о рысаке. Кому надо, в книжечку записывал, что и как. Вот и о седле разговор защел, тут и об Андрее Сыцылине хозяин упомянул. Глядь-поглядь, а мастера поблизости-то нет.
– Чай, не холопье это дело– рядом с барином сидеть, вразумия дотошных Шибалов, – На задворках ему место,там поищите, коли кому охота дворовую дубину лицезреть.
И вот тут – то и произошло несусветное. Чернышевский скакун подломился, истошно заржал – и на дыбы. А наездник, видно, сила его коняга. Заарканили её, да уж многие и до того приметили, что седло раскололось и в спину скачущей кобыле острием врезалось.
– Выводи запасную! – закричали конюхам.
Но Чернышов умен был, вдругорядь не захотел посрамиться, приказал скакунов домой гнать и сам тою же минутой уехал.
Шибалову премия и вышла, и медаль ему адли. Но Черныш все ж его потом облапошил. Поначалу торговал Сыцылина; да Шибалов уперся – ни в какую. Черныш уж целый косяк всякой живности давал до мастерового Андрея в лесочке у Черной горы и там, вроде по ошибке, заряд по нему пульнул. Куда барин метил, он сам только про то знал, а на деле в глаза Андрею угодил. Один глаз мастер потерял, а другой-то еле видеть стал. Тут и подкатился Черныш опять к Шибалову: так мол и так, виноват, но готов вину искупить.
Шибалов, недолго думая, запродал ему калеку Андрюху со всей семьей. Чернышу только одно того и надо. На меньшого Сыцылина думку возымел. И не прогадал: яблоко от яблоньки недалече катится. Сынок-то в отца удался, стал в короткое время нипервейшим седельником.
Чернышу та история на пользу пошла: у него дело-то еще пуще заспорилось.
А было это так. Посля того конфузу англицкого Бобки сменилось у Черныша много всяких мастеров, но резону все нет и нет.
А в народе поговаривали, что слепой седельник родного сына-малодетку своему ремеслу поучает, и не без результату. Смышленыш-то весь в родителя вымахал.
Продолжение в следующем номере…
Николай Цибизов, село Илек