Час… Два… Раз…Два… медленно отбивают старые потертые временем часы. Они еще ходят, дышат, живут своей обычной жизнью, не замечая , как меняется все вокруг. Но где это все меняется, где? За моим ленинградским окном видна только зима, и пусть даже на календаре сентябрь, я вижу за грязными стеклами зиму: зима за окном, зима в голове, зима в душе. В моих помутневших от горя глазах застыла военная боль. Это не передать словами, не выразить ни жестами, ни мимикой. Боль… Медленно закрываю глаза, деревянные ресницы не дрогнут, нет сил, нет уже и воли встать и идти. Заставляю себя, но не могу. Тишина… Никого…
Час…Два… Раз…Два… От съеденного молью пледа идет далекий запах беззаботного детства, я улыбаюсь, точнее стараюсь улыбнуться ,ведь улыбаться, наверное, могут только сытые губы, когда нет ужасных мыслей о еде, о том, как и где раздобыть еду, низменное, плотское (я когда-то так считала), ведь выше всего я превозносила Толстого, Моцарта, Баха. Все это осталось в темном прошлом, в далекой пустоте.
Час… Два… Раз…Два… Пытаюсь снова открыть глаза, не могу, нет сил, но в голове: надо. Чуть дрогнули ресницы, сквозь полуоткрытые тяжелые веки просочился мутный свет. Уже настало утро? Или вечер ярким закатом шлет прощальный привет, чтобы отдать бразды правления ночи? Не знаю, да это уже и не столь важно. Природа – она такая: не важно – война или мир, холодно или тепло – природа в своем спокойствии и величии живет, рождается, умирает и вновь, словно феникс из пепла, возрождается. От этой внезапно пришедшей мысли на душе становится спокойно. Час… Два… Раз…Два…
Вдруг мутный сероватый свет внезапно становится ярким, насыщенным. Что это? Постепенно он рассеивается. И вдруг, словно из подземной трубы, я услышала голос; пока не разбираю , что он говорит, но понимаю, чувствую, что родной, близкий до боли в сердце. Он приближается ко мне, вливая в душу спокойствие и нежность. Свет исчезает, точнее, растворяется в знакомой комнате. Я лежу почему-то на полу, укутавшись в теплый плисовый плед, который мама купила на ярмарке. Он не изъеден молью, не пахнет сыростью, он пахнет фабрикой и мылом, от него исходит теплый, приятный запах нежности и доброты, маминой доброты. Но почему-то у меня странное чувство: я понимаю, что все это я вижу со стороны, в своих мыслях, но кажется, что я снова в том беззаботном, добром времени, которое подарило мне детство. Я снова жива, радуюсь жизни. Час… Два… Раз…Два… Часы вовсе не мешают мне отдыхать, я наслаждаюсь кротким сном, вижу во сне всех своих любимых и близких людей. Во сне человек становится собой, не боится, что его не поймут, осудят. Сон – это другая реальность, другая жизнь, сон – это правда, ее не скроешь, от нее не убежишь. Вдыхаю ароматы теплых дров и свежих булочек. Они вошли в мою комнату с кем-то. Не открывая глаза, счастливо улыбаюсь: мама. Укутала меня, боясь, что я замерзну, а я просто устала немного, устала играть в свои любимые игрушки. Детство – это смена игр, короткий счастливый момент жизни.
Час… Два… Раз…Два… Мамина рука касается копны моих волос с осторожностью, присуще только маме. Я еще дремлю, но чувствую, что она улыбается, она счастлива и я счастлива. Медленно открываю глаза, деревянные ресницы ни в какую не хотят подняться, так хорошо лежать вот так на теплом полу, ничего не говорить, а лишь чувствовать и понимать. Вот оно счастье – мама и я, и больше никого на свете.
Час… Два… Раз…Два… Снова свет, по знакомой продавщицы мороженого. Почему-то влажно. Вижу себя: бегу по теплым лужам после летнего дождя, вдыхаю запах озона, щурясь, смотрю на яркое ленинградское солнышко, слышу смех подружек, вижу приветливую улыбку. Бегу… Весело, радостно, хочется кричать. Вокруг все искрится, играет, пляшет. Я тоже счастлива.
Час… Два… Раз…Два… Знакомый стук настенных часов, наших часов. Это последний подарок папы. Он погиб при учениях. Я его даже не помню, он живет в моем сердце, в маленьком мире, созданном из маминых, проникнутых любовью, рассказов.
– Ты еще спишь, моя родная? – спрашивает нежно мама, – пора обедать. Вот оно счастье, вот оно – мама, обед и мир на земле.
Час… Два… Раз…Два… Сколько времени прошло? Час? Два? А, может, вечность? Не знаю. Тишину прорезала трель какой-то птицы, не разберу, что это за пение, но мне приятно слышать. Вдруг свет резко исчезает, не растворяется, а исчезает, словно кто-то выключил его. И вдруг резкий звук пронзается в мое сердце. Мне страшно, надо бежать, укрыться, спасаться. Нет сил… Мама, где ты? Где ты? Свист бомбардировщика, летящий дождь пуль смешиваются в страшную музыку реквиема. Память возвращается. Это снова война, снова картины блокадного Ленинграда пронзаются в мое сознание. Мама, где ты? Час… Два… Раз…Два…
Лето – прекрасное время, когда отдыхают душа, тело; когда детские мечты превращаются в реальность, время отдыха и беззаботности, время мороженого и веселого смеха. Лето сорок первого выдалось на редкость удивительным. На этот раз мама не отправила меня на каникулы к бабушке, решив во время своего коротенького отпуска посвятит время мне. Помню, дни пролетали, как часы. У меня было отличное радужное настроение, хотелось вдыхать эту жизнь полностью, всеми частицами души и я дышала, наслаждалась каждыми мгновениями этой жизни. Внезапно до нас донесся голос. Это голос, а точнее сообщение, которое он передал, я не забуду никогда – сообщение смерти, ужаса, отчаяния и безысходности.
Сообщение о начале войны – страшной, беспощадной, чудовищной. Помню, как у мамы затряслись руки. Всегда твердая характером, решительная, смелая, мама в тот момент превратилась в маленького тушканчика из энциклопедии о животных: бедного, беззащитного, не знающего, как спрятаться от опасности. Было решено уехать, но куда? Границы закрыты, люди в панике, смерть на пороге.
Час… Два… Раз…Два… Время идет, как и раньше. Мама ходит по-прежнему на завод. Нет уже стука каблучков ее лакированных туфелек, нет красной помады и струящихся волос. Мама превратилась в старуху за месяцы; она оберегает меня, словно хрустальную вещицу. Мама постарела не только внешне, но и внутренний мир ее стал мудрее, старше, сильнее. Она подбадривает меня, заботится, как и прежде. Но прежней сияющей мамы нет, и меня самой как будто нет. Все разрушила война, проклятая, мачеха, решившая, что все вопросы жизни можно решить пулями и огнеметами.
Час… Два… Раз…Два… Шквал пуль затихает, бомбардировщики улетают. Сквозь тонкое стекло слышу крики, плач, городскую суматоху. Голод и война не до конца убили людей: они еще могут кричать, плакать, стонать, значит, они еще могут жить. Пытаюсь приподняться. Глаза слезятся, как у старухи (а я думала, что все слезы выплакала), хочется есть, опять дурная мысль, подумай лучше о Пушкине, дурная, только о подлом и низменном думаешь. А куда деваться? Организм требует свое. Боже, я стала разговаривать сама с собой. Я схожу с ума. Мама, где ты? Кусочек хлеба, маленький, запыленный лежит в углу. И как его я раньше не заметила. Пытаюсь дотянуться, хватаю жадными губами, руки не слушаются, слабость. Глотаю, не жуя, черствый кусочек режет гортань, не важно, это придаст дольку сил. Снова кутаюсь в свой плед.
Час… Два… Раз…Два… Мама, почему ты не идешь? Ты должна знать, что мне плохо. Снова впадаю в голодный дурман. Снова картины из детства ,которые ненадолго относят меня туда, где бабушкины малиновые пироги вызывают слюнки, игра в мяч и мычание коров, а вечером мятный чай в компании мамы и бабушки. Я забыла, что бабушкину деревню обстреляли. Деревни больше нет, нет и малиновых пирогов, нет мятного чая, и бабушки тоже нет. Нет.
Час… Два… Раз…Два… Перестала видеть мутное окно, слышать пение птиц. Только воспоминания яркими картинками мелькают в сознании. Мама, где ты? И тут меня словно ток бьет страшная мысль: мама в соседней комнате. Вспоминаю: холодные руки, исхудавшее тело. Закрыла глаза и накрыла покрывалом. Мамы больше нет. До конца она подбадривала меня своей молодостью души, хотя я видела, что душа от войны устала, состарилась, но не сделалась меньше. Любовь ко мне оставалась жить в маминой душе. Мама оберегала меня до конца, отдавая последние силы. Мамы больше нет. Эта страшная мысль мелькнула в голове, а я даже не могу встать, ух, слабая, ты, слабая. Злюсь на себя, сетую.
Час… Два… Раз…Два… Больше нет сил видеть картинки из детства. Все исчезло. Даже в сознание, душу, прокралась проклятая война, но она не убьет меня, не уничтожит! Пусть меня не будет, вместо меня будут жить другие дети. Война не победит, пока есть дети и пока есть детство. Да, она его отняла, но души детей не погубить, они будут жить всегда, а если есть дети – значит, есть и мир. Добро победит, Бог победит. Снова вижу свет: чистый, струящийся, мягкий. Вижу маму, и папу, а вот и бабушка. Снова вместе. Навсегда. Война отняла жизнь. Но быть вместе, верить в добро война не отняла у нас. Война кончится, наступит время добра и мира! Надо побеждать, надо бороться за это, люди!
Автор Ксения Козловская, с. Сухоречка
