Казах Илек

В далекие времена жил вблизи поселка Алга один бала по имени Илек. Однажды Илек охотился у озера. И вдруг увидел огромного беркута – летит, а в лапах что-то блестящее и продолговатое несет. Бала тут же натянул тетиву лука, и стрела, подобно молнии, сразила хищника. Падая, тот обронил в волны свою ношу.

Вглядываясь, Илек увидел рыбу. Поплыла она к нему и заговорила голосом человека:

– Рахмет тебе, добрый бала! Ты меня от смерти спас.

Илек изумился: «Рыба, а говорит?! Не ослышался ли я?» И он стал глядеть по сторонам. А рыба его мысли угадала:

– Нет, бала, ты не ошибся, это я была у беркута в когтях.

– Да кто ты такая? – спросил удивленный Илек.

– Я дочь великого владыки Каспия. А за то, что ты спас мне жизнь, будешь отныне, бала, моим названым братом. Здесь, на чужбине, умру с тоски по родине.

– Как же ты в такую беду-то попала? Где твоя родина?

– Я жила в голубых покоях моего родного батюшки Каспия. Хороша моя безбрежная морская родина, вольны её могучие просторы. Каждый год заплывала я в гости к своему дяде Яику. Неохотно отпускал меня мой батюшка, все наказывал: будь осторожна. А я после долгой разлуки так обрадовалась встрече с Яиком, что забыла о наказе батюшки. Так я и попала в когти крылатого колдуна. Он по приказу старика Суховея выследил меня и выкрал. Но ты меня спас.

– А кто такие Каспий и Яик? И как можно их найти, чтобы спасти тебя, – расспрашивал бала.

– У тебя доброе сердце, брат. Но спасти меня очень трудно. Путь-дорогу к морю Каспию и реке Яику можно узнать у старых людей, а вот пробиться к ним не каждому дано.

– Я все сделаю чтобы помочь тебе!

– Коли ты вправду желаешь мне добра, никому не сказывай что видел меня. Но ты, я вижу, добрый, смелый и на слово верный. Иди домой, а как захочешь меня увидеть, то придешь и подашь голос: «Моя названая сестра, дочь моря Каспия» – и я тут же приплыву к тебе. А сейчас прощай. Мне еще надо залечить свои раны.

Рыба, шевельнув хвостом и оставив круги на воде, ушла в глубь озера.

А Илек с того дня потерял покой, стал спрашивать и выведывать у стариков, где находится Каспий и Яик. В поисках знающих людей Илек объезжал аулы и кочевья, пока не повстречался с одним аксакалом, который рассказал, что когда-то в молодости в разыгравшуюся бурю заплутался со своим скотом в степи и только через одно полнолуние увидел людей у большой реки с названием Яик.

– И сказывали мне, – продолжал старик, – что течет этот бурный Яик до самого моря Каспия. А если хочешь поглядеть на него, то иди вслед за солнцем от полудня до самого заката, и на пятый день пути осветит оно своими лучами седую реку.

Когда Илек подъехал к озеру, его охватило волнение перед встречей с таинственной кыз-балык. Но солнце сияло весело, радостно, и ветерок тихо и нежно шелестил молодые поросли камыша, куги и осоки, как бы подбадривая его.

– Я пришел к тебе, моя названа сестра, дочь моря Каспия! Произнес он эти слова – поверхность озера всколыхнулась и кыз-балык, высунув голову, ласково поприветствовала его:

– Сала-магалейкум, названый брат Илек. Вижу по твоему лицу, что ты чем-то встревожен.

– Как же мне не печалиться? Узнал я дорогу к реке Яик. Но ведь туда на добром коне езды не меньше пяти восходов солнца и все степью, а на пути говорят, нигде нет ни капельки воды. Мне ж без воды не переправить тебя на Родину!

– Ты прав, и я тебе говорила, что путь очень труден. Но вчера вечером утка-широконоска рассказывала, что мой дядя Яик поклялся спасти меня. Разгневанный, он грозит размыть песчаный берег Суховея и затопить его владения, чтобы вернуть меня домой. Да и мой ата послал мне на выручку доблестных воинов-тучи и ветры. Они обрушат страшные ливни. А тебе, добрый Илек, чтобы помочь им придется побороться с сыпучим драконом степей, чтобы собрать всю воду в единое русло и направить его навстречу моему дяде Яику.

Как услыхал Илек, что есть надежда спасти сестру-Осетру, сердце у него жаворонком взлетело к небу и затрепетало от радости. И он ответил ей: «Я на труд не ропщу, я сам его ищу».

– Хорошо ты сказал, а теперь за дело…

Илек уже несколько дней и ночей без сна и отдыха бился с темными силами, которые ему преграждали путь к Яику.

Султан степей Суховей, когда узнал, для какой цели неугомонный бала так усердствует, бросился на Илека вихрем.

Прибежала мать Илека и умоляла сына бежать, но Илек ласково обнял её и крикнул сквозь ветер:

– Я не могу бросить в беде названую сестру.

Последние слова сына мать не расслышала: слепящим огнем полыхнула молния и ударил такой гром, что земля содрогнулась, а с неба обрушился ливень. Илек с удесятеренной силой набросился на заклятого врага-сыпучего дракона, стал неистово бить, рвать и разбрасывать по сторонам его песчаное тело. Тем временем проливной дождь заполнил все низины и овраги водой, которая неудержимым потоком устремилась на помощь отважному Илеку.

Но Суховей не сдавался. Он, злобно хрипя, перемешался с паводком и стал оседать на прорытых богатырем Илеком скалистых перекатах, закрывая наглухо все выходы и входы. Тут пленница в изнеможении заметалась и вскричала о помощи. Разгневанный Яик услышал голос своей любимицы. В неистовстве он прорвал берег, неудержимо ринулся в степь и стал с рокочущим клокотанием вгрызаться в затвердевший хребет Суховея, пробиваясь к Илеку.

Не выдержал Суховей. Израненный, отступил в пустыню, но поклялся отомстить Илеку. Яик уже держал в своих водах прекрасную кыз-балык.

Илек стоял на берегу. Радостно ему было, что спас он любимую сестру, но горькая кручина от предстоящей разлуки с ней все сильнее сжимала его сердце.

По берегам реки, проложенной неутомимым балойИлеком, поселились люди. Но тут отдохнувший Суховей опять взялся за злое дело, стал засыпать реку песком и иссушать её.

Батыр Илек, позабыв про усталость, бросился в обмелевшее русло, чтобы не на жизнь, а на смерть схватится с врагом, но его окликнула названная сестра:

– Погоди, дорогой брат, торопливостью делу не поможешь, а только все испортишь. Я дам тебе бессмертную силу, и тогда ты сможешь одолеть султана Суховея.

– Скорей дай мне эту чудодейную силу, – радостно крикнул Илек.

После этих слов батыр почувствовал, как его подхватил мощный поток, и он отдал ему свою неутомимую волю и сердце.

С тех пор течет буйный Илек, беспрерывно борясь с темными силами Суховея.

Николай Цибизов, село Илек.

В сельской средней школе

(Отрывок)

Незаметно летело время. Наступили желанные каникулы. Домой бы. Но как? Пешком зимой немыслимо. Отец Верки приехал на районную партийную конференцию и отдал свою лошадь с санями-розвальнями дочери: – Давай, поезжай домой, а то я здесь задержусь дня три, каникулы-то уже идут. Верка, разгоряченная, веселая влетела в избу, бросила в меня варежки и радостно стала трепать меня за плечо: – Подумай, поедешь на каникулы домой. Отец дал лошадь, а сам приедет с кем-нибудь из своих. – Ну и что? Я доеду до Алексеевки, а там еще 15 километров до Крестовки. Зимой-то прямого пути нет, только дорога в лес и к деревне Кинделя. – Слушай, – перебила она меня, – переночуешь у нас, а там что-нибудь придумаем… Так хотелось домой: увидеть родителей, сестру Соню… Решилась: была ни была. – Давай поедем. Она, обрадованная, побежала за подводой и подъехала к хозяйскому дому. – Ну, скорей же, а то будет поздно. Собирать было нечего. Оделась и вышла, прыгнула в розвальни, и Верка, понукая, направила коня к большой дороге. Ехали, шутили, все обсуждали школьные дела, подруг, мальчишек.

Конь бежал, под копытами хрустел морозный снег на дороге. Раскатывались сани к обочинам, нас сталкивало, но мы снова усаживались поудобнее. Как-то незаметно подъехали к Алексеевке. В маленьких слепых окнах кухнешек везде горел жухлый свет от семилинейных керосиновых ламп. Конь, чувствуя дом, оживленно прибавил шаг. Путь на лесную дорогу шел прямо мимо Веркиного дома. – Вот мы и приехали, – радостно объявила подружка. У меня екнуло сердце: куда приехали? Это чужие люди, а до дома еще… – Вер, если мы приехали к тебе, то я утром рано, через поле, напрямик пойду на Крестовку, с кем отсюда-то уедешь? – Ты что, напрямик дороги нет – сплошной снег: будешь вязнуть по разгувилки и не дойдешь. Переночуем, – будет видно. – А может, ты меня довезешь, ведь вечер-то только наступил, а оттуда моя сестра тебя проводит рано утром. – Да! Дороги оттуда я не знаю, – заблужусь. – Ты что? Оттуда дорога битая, да и мы сейчас все приметим, как ехать. – Не.., – как-то уже неуверенно сказала Верка. – Вер, ну что ты трусишь, ведь никто не узнает, откуда ты приехала из Крестовки или из Мустаево, – уговаривала я с усердием. – Ладно, шут с тобой… Только бери, правь конем, сама я не знаю, куда надо ехать. Что-то тревожно и радостно стало от этих слов.

Я взяла вожжи и стала понукать на быстрый бег коня. Но не тут-то было: конь понял, что его направляют куда-то от дома, и лениво отмахивался хвостом на дерганье вожжей. Я старалась его погнать, он медленно вышагивал. Потянулась нудная длинная дорога. Но вот на обочине показался редкий черный пойменный ольховник. Остановились. Я полезла по сугробу от дороги, чтобы сломатъ прут для острастки коня – надо ехать быстрее. Набила полные валенки снега, колени окоченели: коротенькая курточка, с отороченным кроличьим мехом воротником, почти не согревала. Спешу в сани, тру колени, они почти онемели, но это не огорчает – не первый раз. Прыгнула в тонкую натруску сена коленями, подняла прут, натянула вожжи. Кажется, удалось. Конь не только прибавил шагу, но даже побежал, – это обнадежило. Проехали локотину бархана, впереди Кинделинский лес. Вдруг наш конь так прибавил прыти, что мы удивились, даже сдерживать стали. Ночь от белого снега казалась не такой уж темной, и я вспомнила рассказы отца, как он вёз дрова из леса, и вдруг его конь даже с возом прибавил рыси: за ним бежали волки. Закружились дикие мысли, а вдруг… Держу крепко вожжи, сама оглядываюсь, ни жива, ни мертва, по сторонам. От волнения ничего не замечаю. Верка поняла мою тревогу и завопила: – Где мы, почему ты все оглядываешься? Кто-то нас догоняет? И стала смотреть назад. – Галь, да за нами бежит какая-то собачонка, а лошадь напугалась… Я все поняла – волк! Один ли? Стала всматриваться и соврала подружке: – Да. Это одна собачонка, наверное, заблудилась, – сказала я, чтобы не дай бог, Верка напугается… Но «собака» бежала на расстоянии, а конь стал фырчать и пошел галопом. – Господи, – подумала я, лишь бы из саней не вывалиться, – тогда беда… – Держись крепче, Вер, а то выскочишь. Верка уже кое-что сообразила, глядя на неспокойно фыркающую лошадь. – Галь, а может это волк.., – почти шепотом выдохнула подружка. Меня одно волновало: не пропустить бы дорогу на Крестовку, которая должна была уже скоро пересекать нашу лесную колею.

Кажется мы даже зубами держались за сани, чтобы не вывалиться… А волчишка, видно, забавлялся нашей растерянностью, то подбежит поближе, то отстанет. Но вот поперек – санный путь, мы его проскочили. С трудом удалось повернуть коня, чтобы ехать на Крестовку. Лошадь увязла в снегу, стала махами выпрыгивать из сугроба, а волчишка, как на смех, сел и как-то озорно завыл. Лошадь на этот звук еще раз дернула сани, из которых мы чуть не вылетели, и, почувствовав санный путь дороги, помчалась галопом в сторону Крестовки. Но это уже недалеко, а волчишка отстал, но бег коня от этого не уменьшился. Вот и дом. Надо открыть ворота, а мы окоченели так, что не могли подняться из саней. А лошадь, бедняга, дышала так, что оглобли шевелились. Услышав возню в тихой ночи, вышла во двор сестра и, увидев нас, ахнула: – Откуда это вас Бог принес? Взяла под уздцы трясущегося коня и повела во двор. Мы, ковыляя, добрались до крыльца. Дверь в избу была уже открыта мамой в ночном обряде, а сзади стоял удивленный отец, поглаживая кончики бороды. – Как же это вы..? – успел выдавить от удивления он. Вошла Соня, лицо ее было неузнаваемо строгим: – Что вы, девчонки, с конем-то сделали? Я думала он сивый, а он весь в белой пене, еще немного и лошаденка бы пала… Я его обтерла, накрыла мешками. Рассказывайте, откуда вы и что так гнали лошадь? Мы плюхнулись на лавку около окна, не могли вымолвить слова, молча снимали от льда гремящие валенки и все остальное. Было уже под утро. Мы все рассказали, пока нас кормили. Улеглись на печке и уснули. Утром Соня разбудила Веру, чтобы ехать в Алексеевку, а в колхозе взяла повозку, чтобы проводить до прямой дороги. Все устроилось, но долго вспоминалось наше приключение, когда мы после каникул встретились. Это нас сблизило и подружило. Ничто так не сближает людей, как совместная опасность.

Галина ЦИБИЗОВА

Надо бороться…

Час… Два… Раз…Два… медленно отбивают старые потертые временем часы. Они еще ходят, дышат, живут своей обычной жизнью, не замечая , как меняется все вокруг. Но где это все меняется, где? За моим ленинградским окном видна только зима, и пусть даже на календаре сентябрь, я вижу за грязными стеклами зиму: зима за окном, зима в голове, зима в душе. В моих помутневших от горя глазах застыла военная боль. Это не передать словами, не выразить ни жестами, ни мимикой. Боль… Медленно закрываю глаза, деревянные ресницы не дрогнут, нет сил, нет уже и воли встать и идти. Заставляю себя, но не могу. Тишина… Никого…

Час…Два… Раз…Два… От съеденного молью пледа идет далекий запах беззаботного детства, я улыбаюсь, точнее стараюсь улыбнуться ,ведь улыбаться, наверное, могут только сытые губы, когда нет ужасных мыслей о еде, о том, как и где раздобыть еду, низменное, плотское (я когда-то так считала), ведь выше всего я превозносила Толстого, Моцарта, Баха. Все это осталось в темном прошлом, в далекой пустоте.

Час… Два… Раз…Два… Пытаюсь снова открыть глаза, не могу, нет сил, но в голове: надо. Чуть дрогнули ресницы, сквозь полуоткрытые тяжелые веки просочился мутный свет. Уже настало утро? Или вечер ярким закатом шлет прощальный привет, чтобы отдать бразды правления ночи? Не знаю, да это уже и не столь важно. Природа – она такая: не важно – война или мир, холодно или тепло – природа в своем спокойствии и величии живет, рождается, умирает и вновь, словно феникс из пепла, возрождается. От этой внезапно пришедшей мысли на душе становится спокойно. Час…  Два… Раз…Два…

Вдруг мутный сероватый свет внезапно становится ярким, насыщенным. Что это? Постепенно он рассеивается. И вдруг, словно из подземной трубы, я услышала голос; пока не разбираю , что он говорит, но понимаю, чувствую, что родной, близкий до боли в сердце. Он приближается ко мне, вливая в душу спокойствие и нежность. Свет исчезает, точнее, растворяется в знакомой комнате. Я лежу почему-то на полу, укутавшись в теплый плисовый плед, который мама купила на ярмарке. Он не изъеден молью, не пахнет  сыростью, он пахнет  фабрикой и мылом, от него исходит теплый, приятный  запах нежности и доброты, маминой доброты. Но почему-то у меня странное чувство: я понимаю, что все это я вижу со стороны, в своих мыслях, но кажется, что я снова в том беззаботном, добром времени, которое подарило мне детство. Я снова  жива, радуюсь жизни. Час…  Два… Раз…Два… Часы вовсе не мешают мне отдыхать, я наслаждаюсь кротким сном, вижу во сне всех своих любимых и близких людей. Во сне человек становится собой, не боится, что его не поймут, осудят. Сон – это другая реальность, другая жизнь, сон  – это правда, ее не скроешь, от нее не убежишь. Вдыхаю ароматы теплых дров и свежих булочек. Они вошли в мою комнату с кем-то. Не открывая глаза, счастливо улыбаюсь: мама. Укутала меня, боясь, что я замерзну, а я просто устала немного, устала играть в свои любимые игрушки. Детство – это смена игр, короткий счастливый момент жизни.

Час…  Два… Раз…Два… Мамина рука касается копны моих волос с осторожностью, присуще только маме. Я еще дремлю, но чувствую, что она улыбается, она счастлива и я счастлива. Медленно открываю глаза, деревянные ресницы ни в какую не хотят подняться, так хорошо лежать вот так на теплом полу, ничего не говорить, а лишь чувствовать и понимать. Вот оно счастье – мама и я, и больше никого на свете.

Час…  Два… Раз…Два… Снова свет, по знакомой продавщицы мороженого. Почему-то влажно. Вижу себя: бегу по теплым лужам после летнего дождя, вдыхаю запах озона, щурясь, смотрю на яркое ленинградское солнышко, слышу смех подружек, вижу приветливую улыбку. Бегу… Весело, радостно, хочется кричать. Вокруг все искрится, играет, пляшет. Я тоже счастлива.

Час…  Два… Раз…Два… Знакомый стук настенных часов, наших часов. Это последний подарок папы. Он погиб при учениях. Я его даже  не помню, он живет в моем сердце, в маленьком мире, созданном из маминых, проникнутых любовью, рассказов.

– Ты еще спишь, моя родная?  – спрашивает нежно мама, – пора обедать. Вот оно счастье, вот оно – мама, обед и мир на земле.

Час…  Два… Раз…Два… Сколько времени прошло? Час? Два? А, может, вечность?  Не знаю. Тишину прорезала трель какой-то птицы, не разберу, что это за пение, но мне приятно слышать. Вдруг свет резко исчезает, не растворяется, а исчезает, словно кто-то выключил  его. И  вдруг резкий звук пронзается  в мое сердце. Мне страшно, надо бежать, укрыться, спасаться.  Нет сил… Мама, где ты? Где ты? Свист бомбардировщика, летящий дождь пуль смешиваются в страшную музыку реквиема.  Память возвращается. Это снова война, снова картины блокадного Ленинграда пронзаются в мое сознание. Мама, где ты? Час…  Два… Раз…Два…

Лето  – прекрасное время, когда отдыхают душа, тело; когда детские мечты превращаются в реальность, время отдыха и беззаботности, время мороженого и веселого смеха. Лето сорок первого выдалось на редкость удивительным. На этот раз мама не отправила меня на каникулы к бабушке, решив во время своего коротенького отпуска посвятит время мне. Помню, дни пролетали, как часы. У меня было отличное радужное настроение, хотелось вдыхать эту жизнь полностью, всеми частицами души и я дышала, наслаждалась каждыми мгновениями этой жизни. Внезапно до нас донесся голос. Это голос, а точнее сообщение, которое он передал, я не забуду никогда – сообщение смерти, ужаса, отчаяния и безысходности.

Сообщение о начале войны – страшной, беспощадной, чудовищной. Помню, как  у мамы затряслись руки. Всегда твердая характером, решительная, смелая, мама в тот момент превратилась в маленького тушканчика из энциклопедии о животных: бедного, беззащитного, не знающего, как спрятаться от опасности. Было решено уехать, но куда? Границы закрыты, люди в панике, смерть на пороге.

Час…  Два… Раз…Два… Время идет, как и раньше. Мама ходит по-прежнему на завод. Нет уже стука каблучков ее лакированных туфелек, нет красной помады и струящихся волос. Мама превратилась в старуху за месяцы; она оберегает меня, словно хрустальную вещицу. Мама постарела не только внешне, но и внутренний мир ее стал мудрее, старше, сильнее. Она подбадривает меня, заботится, как и прежде. Но прежней сияющей мамы нет, и меня самой как будто нет. Все разрушила война, проклятая, мачеха, решившая, что все вопросы жизни можно решить пулями и огнеметами.

Час…  Два… Раз…Два… Шквал пуль затихает, бомбардировщики улетают. Сквозь тонкое стекло  слышу крики, плач, городскую суматоху. Голод и война не до конца убили людей: они еще могут кричать, плакать, стонать, значит, они еще могут жить. Пытаюсь приподняться. Глаза слезятся, как у старухи (а я думала, что все слезы выплакала), хочется есть, опять дурная мысль, подумай лучше о Пушкине, дурная, только о подлом и низменном думаешь. А куда деваться? Организм требует свое. Боже, я стала разговаривать сама с собой. Я схожу с ума. Мама, где ты? Кусочек хлеба, маленький, запыленный лежит в углу. И как его я раньше не заметила. Пытаюсь дотянуться, хватаю жадными губами, руки не слушаются, слабость. Глотаю, не жуя, черствый кусочек режет гортань, не важно, это придаст дольку сил. Снова кутаюсь в свой плед.

Час…  Два… Раз…Два… Мама, почему ты не идешь? Ты должна знать, что мне плохо. Снова впадаю в голодный дурман. Снова картины из детства ,которые ненадолго  относят меня туда, где бабушкины малиновые пироги вызывают слюнки, игра в мяч и мычание коров, а вечером мятный чай в компании мамы  и  бабушки. Я забыла, что бабушкину деревню обстреляли. Деревни больше нет, нет и малиновых пирогов, нет мятного чая, и бабушки тоже нет. Нет.

Час…  Два… Раз…Два… Перестала видеть мутное окно, слышать пение птиц. Только воспоминания яркими картинками мелькают в сознании. Мама, где ты? И тут меня словно ток бьет страшная мысль: мама в соседней комнате. Вспоминаю: холодные руки, исхудавшее тело. Закрыла глаза и накрыла покрывалом. Мамы больше нет. До конца она подбадривала меня своей молодостью души, хотя я видела, что душа от войны устала, состарилась, но не сделалась меньше. Любовь ко мне оставалась жить в маминой  душе. Мама оберегала меня до конца, отдавая последние силы. Мамы больше нет. Эта страшная мысль мелькнула в голове, а я даже не могу встать, ух, слабая, ты, слабая. Злюсь на себя, сетую.

Час…  Два… Раз…Два… Больше нет сил видеть картинки из детства. Все исчезло. Даже в сознание,  душу, прокралась проклятая война, но она не убьет меня, не уничтожит! Пусть меня не будет, вместо меня будут жить другие дети. Война не победит, пока есть дети и пока есть детство. Да, она его отняла, но души детей не погубить, они будут жить всегда, а если есть дети – значит, есть и мир. Добро победит, Бог победит. Снова вижу свет: чистый, струящийся,  мягкий. Вижу маму, и папу, а вот и бабушка. Снова вместе. Навсегда. Война отняла жизнь. Но быть вместе, верить в добро  война не отняла у нас. Война кончится, наступит время добра и мира! Надо побеждать, надо бороться за это, люди!

Автор Ксения Козловская, с. Сухоречка

Собачьи разборки

Весной в пойменных лугах бывают широкие разливы р. Урала и его притоков. Вода в низинах иногда стоит до конца июня. Дорога из Крестовки в Студеное в то время была только через чегонак, т.е. низинные луга. Мы приезжали из Москвы к родителям в летнее время. На сей раз, нам необходимо было поменять книги, взятые в студеновской библиотеке. Но как добраться? Я решилась все-таки, хотя мне сказали, что в лощинках, по дороге, стоит вода. Ну что ж! Вода, так вода. Соблазнительное солнце, тишина, кругом зелень – прелестъ пошлепать по теплой воде.

– Лесинька, – обратилась я ласково к своей любимице-собаке. Ты хочешь пойти со мной, далеко-далеко? Эльза все поняла: прыгнула со всех четырех лап вверх, и хвост завинтелировал. Собрала книги, – а их было по весу килограмма четыре. Перевязала на две равные половины ремешками, сделала мягкую подкладку на спину, устроила поклажу на спине собаки. Она стояла, недоумевая, что с ней делают, но терпела. Взяла за поводок и попробовала походить с ней по двору. Шла хорошо, не дергалась. Думаю, если не понесет книги Эльза, или устанет – я тут. Заберу себе. Увидев такую упряжку, папа только всплеснул руками:

– Ну и придумала же! Вас деревенские собаки от страха растерзают, – пошутил он. – Ну, ну – пытайте. И мы пошли по единственной улице Крестовки к дороге через луга. Папа был прав, барбосы деревенские как с ума посходили, откуда только взялись. Мы идем спокойно, а за нами такое лающее сопровождение – прямо музыкальный собачий кортеж. Да норовят еще поближе подбежать.

Я поразилась выдержке моей спутницы: идет, даже ухом не шевельнет на их угрожающую реакцию. Тогда один из полканов, здоровенный, осмелился поближе подбежать и рявкнуть. Эльза стала как вкопанная. Повернула к нему голову, обнажила клыки и даже по-волчьи щелкнув раза два зубами, грозно зарычала. «Вот это да…» – подумала я, даже напугалась такой реакции. Пес с удивлением встал и вдруг начал извинительно махать хвостом. Остальная свита остановилась в недоумении. Некоторые собаки даже сели на дороге и тем завершили свое шествие. Я была в восторге от моей подружки.

Начались луга, дорога, то по суше, то в промоинах, через которые мы должны перейти. Я сняла груз с Эльзы, чтобы она отдохнула от тяжести, посадила ее около книг и пошла сама, испытать глубину. Босые ноги сразу почувствовали теплую ласку воды. Чуть дальше ноги стали скользить по дну, но было не глубоко. Я вернулась, уложила книги на спину Эльзы, и мы пошли. Вода Лесеньке была почти под живот, но она смело шла рядом, брызгая лапами. Идти надо было около трех километров. Мне жалко стало мою умницу и я, сняв с нее груз, повесила его себе на плечо. Да – тяжеловато.

Вот и Студеное. Взошли на пригорок села. Дома стояли плотно друг к другу – село большое, но нам надо до библиотеки пройти еще какое-то расстояние по улице. И тут возобновилась та же собачья какофония. Но Эльза шла свободно, на поводке, не обращая внимания на спутников. Но бывает же такое: выскочила из подворотни дворняга и ринулась прямо на нас. Не добежав до нас, с лаем, вмиг была сбита грудью Эльзы, которая вырвала из рук поводок, и приняла бой. Собака покатилась от укусов, бешено визжа, – видимо прося пощады… Я, бросив связку книг на дорогу, побежала разнимать.

С командой: – Фу, фу, Эльза! К ноге! Эльза послушалась, подошла, но шерсть на спине и особенно на загривке стояла дыбом, и рот нервно время от времени оскаливался. Я попыталась ее успокоить, хотела погладить, Но она мордой отталкивала мою руку.

Я молча взяла книги и пошла, не взяв поводка. Эльза на миг еще задержалась на месте, отчего собачья свора быстро стала ретироваться. Вдруг я почувствовала ее тепло около ноги, и она ласково сунула мне поводок в руку.

Ну, уж такого я не ожидала.

Так закончилась наша библиотечная эпопея.

Автор Цибизова Галина Викторовна (1921-2013 гг.)

Родилась 17 апреля 1921 года в села Крестовка Илекского района Оренбургской области.

В 1941 году студенткой пединститута вместе с комсомольцами-однокурсниками ушла добровольцем на фронт. Окончила срочные курсы российского общества Красного Креста и лейтенантом медицинской службы прошла тяжёлый путь войны. Вытаскивала раненых бойцов с поля боя, спасла много жизней. Награждена 8 медалями за участие в Великой Отечественной войне. Галина Цибизова заслуженный учитель РСФСР.

На страницах нашей газеты мы уже публиковали её произведения. Сегодня мы представляем вам её рассказы, посвящённые любимой собаке Эльзе, которые вышли в её книге «На виражах судьбы», выпущенной в 2004 году.

Дружба

 

Светланка была еще в коляске. Такой лучшей няньки, чем Эльза, чуткой и внимательной, было не найти. Поставлю летом в тенечек коляску и позову Эльзу: «Эльза, ложись! Смотри за ней!» Ложится, высоко подняв голову, – она на страже. Девочка проснется и захныкает, Эльза одной лапой берет за ручку и качает. Кроме меня никого не подпускает к коляске. А если Светланка плачет и не слушается, когда ее качают, берет зубами за угол коляски, тащит к двери. Все, кто видел, приходили в изумление. Когда девочка подросла и стала немного говорить, – они стали неразлучные подруги. Бывало, бабушка Арина в чашку наложит кислого молока, даст ломотик хлеба и ложечку, посадит на травку-гусятник во дворе и скажет: «Кушай, внученька, кушай… я сейчас приду». Я недалеко. Наблюдаю. Света ест, Эльза лежит рядом. Морда на лапах, только глаза вращаются то на меня, то следят за ложкой с молоком в руке малышки. А потом Света пустой чашкой начинает шлепать Эльзу по голове. Она жмурится, отползает, та за ней, она тогда умудряется взять чашку в зубы и уносит бабушке, потом приходит за ложкой. Но когда девочка стала по-взрослее, делала так: набирает в ложку молока и протягивает Эльзе:

– Эльзя, на, ешь. Ну, ешь, Эльзя. Собака отворачивается от руки, но однажды соблазнилась: раз и слизала молоко. Дочь спрашивает с восторгом:

– Эльзя, кисьле, кисьле, да? Я увидела: – Эльза, так нельзя, – и она виновато отошла и легла поодаль. Собака разрешала Свете садиться себе на спину и возить ее. Зрелище было чудесное.