Бегу. Сзади меня вальяжной трусцой бежит майор Франц. Черт его знает, откуда у него такая фамилия? Может быть последствия наполеоновского нашествия на Москву в 1812 году? Во всяком случае, майора можно отнести к определённой породе. Высок, строен. Длинное лицо, аристократический разрез глаз и рта, длинный хищно изогнутый нос.
Одним словом француз. Приклеил ему эпсопольку и усы — мушкетёр его величества Людовика XIV.
– Шире шаг, — кричит Франц слегка спёртым голосом. Дыхание у него начинает учащаться, но, видимо, первым он хочет вымотать меня.
Вот хрен тебе, майор, злорадно думаю я. Не знает он, что я каждую неделю пробегаю тридцать км. По два в будние дни и по десять в субботу-воскресенье.
Бегом занимаюсь уже десять лет. Начинал с малого, еле пробежал два-три круга на стадионе. Это значит восемьсот двадцать метров. А началось всё с Сочи. Десять лет назад приехал туда на лечение с остеохондрозом…
Было у меня там время посмотреть на себя со стороны. Присмотрелся. Нет, нисколько себе не понравился. Решил за время курортного лечения слегка подтянуть мускулатуру. И с первого же утра вышел на беговую дорожку.
Увлёкся, понравилось. Легче стало дышать, скинул в весе, окрепла мускулатура. По приезде домой продолжил занятия. Вставал на час раньше и шёл на стадион. Благo, он в ста метрах от дома. Бег, шведская стенка, брусья, лазанье, перекладина, лестница для ходьбы на руках, пятидесятиметровый шест. Пока пробежишься, пройдёшь через все снаряды, домой возвращаешься в благословенном состоянии духа.
После этого по-философски спокойно стал переживать неудачи. А их было немало. Наверное, столько же, сколько было желающих поучить меня жизни. Да не думайте ничего, в советские времена это очень редко означало драку. Чаще было другое в ходу — подлянка в самом неожиданном месте.
Бывало, что и не ждешь удара никуда, а тут — на тебе. Да потом ещё по соплям, по соплям — помни, щенок и благодарю, что так легко обошлось.
Хотя, что тут легко. Как заместитель, всегда оставался за редактора во время его отпуска. Тут и ловил шишки, которые мне по дружбе подносили то коллеги-журналисты, стремящиеся к правдолюбству, а потом уходившие в кусты, и мне за них приходилось раскребать, то дружок из районного комитета партии, по подлости своей, всегда в изменении. С моими амбициями такая засада на пути была вообще опасной!
Да ладно, Бог с ними, друзьями и знакомым. Сейчас я бегу. Впереди, за пять километров — армейский полигон. На нем мы будем проводить основное время, пока находимся на курсах переподготовки офицеров запаса.
Я не сказал, что сейчас нахожусь на курсах и, значит, не капитан запаса, а курсант. Вообще-то сюда, в часть, я должен был приехать вчера вечером.
Но… вчера было застолье, проводы. Как-никак, уезжаю на целый месяц. А до Веселого из Михайловки — подать рукой. Тут еще шеф — на редакционной машине доедешь!
Доехал. Дорога полем 70 км. Успели затормознуть и похмелиться. Спиртным вообще-то не злоупотребляю, но здесь сам Бог велел.
Короче, бегать не легко. Километра два уже пробежали. На мне солдатские сапоги, кирзовые, совсем новые. Не набить бы мозоли. Уже как-никак, а двадцать годков их не носил. Но ничего, пока, во всяком случае.
А майор уже задыхается. Слышу, как дыхание у него сбивается и становится всё тяжелее. Говоришь, шире ногу… Ну давай.
Я прибавляю в темпе, ко мне приходит второе дыхание. С потом из меня выходят последние капли спиртного. Я чувствую, как мои мышцы становятся эластичными и упругими. Тело приходит уверенность, та самая, которая приходит ко мне на стадионе после 7-8 круга. Шаг становится шире, сапоги уже сами тянут меня вперед, стоит только оторвать ногу от земли.
Все, майор выдохся. Оглядываюсь назад, перестал слышать его тяжелое дыхание. Он стоит у обочины дороги, схватившись левой рукой за грудь.
Черт, как бы не было плохо!? Я возвращаюсь, останавливаюсь возле него, но майор рычит: вперед, на полигон!
Бегу. Представляю себе моих будущих сокурсников. Кажется, я буду среди них стариком. Ведь мне уже больше сорока… Посмотрим, ещё, кто из нас старик.
С каждым рывком вперед чувствую, как моё тело наполняет радостная сила. Да пошли вы все, меня радует бег, меня радует сила, которая полнит и полнит меня.
Вообще-то я человек в душе ленивый. И вряд ли бы выдержал десять лет ежедневных утренних прогулок: в мороз и слякоть, под ураганным ветром и проливным дождём. Точно, не выдержал бы, если бы каждое утро не приходило это ощущение силы, которая наполняла каждую клеточку моего тела. Она давала радость на весь день.
И вот бегу, лечу в свободном полете. Мне плевать сейчас на секретаря райкома Вишнина и военкама Фельданова, которые отправили меня на курсы, чтобы «сбить с меня спеца и гонор», как открытым текстом выразился, злорадно улыбаясь, мой райкомовский дружок. Месяц на курсах. Это мой месяц. Я буду бегать и шагать строевым шагом, я буду копать окопы и метко стрелять, я постараюсь дальше всех кинуть гранату и обязательно преодолею полосу препятствий. Я буду хорошим солдатом.
Потому что это интересно мне самому. Я жалею, что уже не молод и не могу стать кадровым военным. Но я постараюсь тряхнуть стариной на курсах.
Ибо знаю, вернусь, и всё опять начнётся сначала. Мне снова придётся подыскивать подходящие слова — нейтральные, обтекаемые, ничего не говорящие — чтобы писать о партийной жизни и советском строительстве. Буду писать так, чтобы мне не было придирок со стороны штатных и нештатных цензоров, и чтобы совесть моя была не так запачкана. Но это будет потом. А сейчас я добровольно, без команды майора Франца спешу на полигон. Я так надеюсь, что месяц жизни что-то изменит во мне, в моей душе, в моей жизни.
Ноги и руки, всё тело работает, как заведенный и хорошо отлаженный механизм. Глаза отмечают малейшее неудобные или препятствие, ноги и тело тут же четко на них реагируют. Автоматика. А потому мне не приходится напрягаться на ходу. И я думаю, вспоминаю, представляю. Ах, как было бы здорово, чтобы в моей жизни что-то изменилось. Но что я умею, кроме как писать статьи или преподавать историю. Я умею редактировать материал, могу сверстать газету, вычертить макет полосы и разворота.
Вот, пожалуй, и всё, что я могу. За спиной у меня 42 года жизни, жена, сын с дочерью, квартира, работа. Работа не пыльная, может быть и интересная со стороны, но отдел партийной жизни — это ещё тот отдел. Кто-то из нашей братии-журналистов высказался: за десять лет работы в отделе партийной жизни редакции журналиста надо награждать медалью “За отвагу”. Ибо нету в газете другого отдела, где бы не приходилось так извращаться, освещать работу бездельников — партийных секретарей, их комитетов и бюро.
Где под каждый успех приходилось подводить идеологическую основу: а добился этот коллектив бригады лучшего урожая потому, что его возглавляет коммунист.
Как будто бригадиру партийный билет заменил его опыт, старание, умение организовать работу, повести за собой людей. Да чепуха все это. Но попробуй воспротивиться.
И я опять вспомнил свои двенадцать выговоров — по одному на каждый год своего заместительства.
Причем вешали мне их всегда осенью — сентябре-октябре. Именно в это время редактор уходил в отпуск, никому не доверял, кроме меня выпуска районной газеты.
И каждый раз, приходя на месяц к власти, я пытался оживить газету. Именно на осень мои коллеги оставляли самые острые темы для разработки и публикации. И я беззаветно пускал в печать разоблачительные и обличающие статьи. Хотя, как без боязни. Страх холодным душем ложился мне на сердце каждый раз, как я ставил свою подпись: в печать!
Ибо знал, что завтра будут разборки, которые в конце месяца закончатся заседанием бюро райкома с моим присутствием и выносом мне выговора. Знал, что шеф — член бюро райкома на этот заседание будет вяло оправдывать меня, что-то говоря о чести журналиста, его мастерстве и прочем. Потом будет голосование за выносение мне выговора и пожелание редактору перевести меня в другой отдел, или же проводить из редакции совсем.
Но это только пожелание. Фальшивые, как сочувствующие улыбки потом, после бюро. Ибо каждый из голосующих хотел и ждал, чтобы о нем написал я — зам. редактора Васильев.
Позади раздается гудок, рядом со мной притормаживает командирский “УАЗик” и из задней двери выглядывает уже улыбающийся майор Франц.
– Садись, курсант, подвезем!
– Спасибо, товарищ майор, я уж как-нибудь сам, недалеко осталось…
– Как знаешь, курсант. – И “УАЗик”, фыркнув черным дымом, дернулся вперёд.
А я опять бегу. Бегу и не знаю, что после окончания курсов мне предложат работу в местном сельхозтехникуме, и я соглашусь возглавить его, сменив ушедшего на пенсию директора. А через два года напишу заявление и уйду оттуда по собственному желанию. А будет это уже в разгул перестройки и махровой демократии.
Не знаю о том, что в результате августовского ГКЧП девяностого первого года к власти придет опальный ныне Ельцин и начнется развал великой страны, за которую сегодня я горд. Как не знаю и того, что и сам-то я проведу ревизию ценностей, поддержу молодую демократию, хотя в личину демократы обличились бывшие парто- и комсомольцы, пожелавшие в мутной воде всеобщей стихии и разгула половить хорошую рыбку. И даже не мог себе представить, что они рыбку поймают, прибертут к рукам все богатства, а интеллигенция, вдохновившая и толкающая их к демократии, останется с большим носом…
Но сегодня я ничего об этом не знаю. Я просто бегу и наслаждаюсь силой и свободой, как жеребёнок-стрижунок, впервые попавший на летний луг.
Бегу…
Пётр Лопатин
